Гонец в преисподнюю - Генри Лайон Олди

— О каких женщинах идёт речь?

— О торговках перерождениями! Я не знаю их имён.

Уже легче. Некто, напросившийся на головомойку, проявил достаточную осмотрительность. Головомойка усохла до размеров разъяснительной беседы.

— В определённой степени они уже наказаны. Когда же вернётся их муж и отец и обо всём узнает, — а он узнает! — их ждёт ещё немало неприятных моментов. К тому же доказать их вину в суде было бы сложно. Учитывая связи этой семьи…

— Сделка?

Я в нём не ошибся. Схватывает на лету.

— Окинава — остров торговцев. Да, я заключил сделку. Но на своих условиях, а не на тех, что мне подсовывали в яркой упаковке.

— Неслыханная предусмотрительность! Невиданная мудрость!

И он вздохнул:

— Жаль только…

— О чём же вы жалеете?

Хисатака уже понял, что сболтнул лишнего, но отступать было поздно.

— Жаль, что всё уже закончилось! — выпалил парень. — Без меня…

Мы ещё не знали, что всё только начинается.

Повесть про одного начальника и две грамоты

Пёс рано или поздно встретится с палкой.

Пословица

Глава первая

Смерть — это головная боль

1 «Дышите, начальник…»

Окинавский пастушок скакал по перилам веранды.

Красный клюв. Красные ноги. Рябенькое тельце.

Это был очень маленький пастушок, весом не более двух третей кин[15]. Время от времени, пытаясь сохранить равновесие, он дёргал куцым хвостом и забавно взмахивал коротенькими округлыми крылышками. Пастушок водил родство со знатным, можно сказать, княжеским родом журавлей, но несмотря на благородное происхождение он практически утратил способность летать — с такими-то крыльями?!

Поэтому большую часть времени пастушок проводил на земле, собирая с леса Ямбару, а случалось, что и с мелководья близ мыса Хэдо, щедрую дань, — улиток, ящериц, саранчу, мальков. Впрочем, к вечеру он собирался с духом, вспоминал, что он крылат, а на земле царит не только радость наесться до отвала, но и шанс быть съеденным самому, — и вспархивал ночевать на низкие деревья.

Безопасность прежде всего!

В траве у горного, утонувшего в лиственных зарослях храма — хвала богине Кикоэ-огими! — водилось множество улиток и вполне съедобных слизняков. Окраска последних была скромной, не пугающе-яркой, и шустрый пастушок не брезговал слизнями, особенно зимой. Кроме того, паломники, оставаясь на ночь в гостевых домиках при храме, баловали пастушка остатками своей скудной пищи.

У паломника, который вот уже третий месяц в одиночку занимал целый домик, пища была не такой уж скудной. Пастушок имел возможность это оценить, вот и повадился сюда.

— Ваш чай, господин, — сказал слуга. И поправился:

— Начальник. Ваш чай, начальник.

Начальник Канасуку улыбнулся. Это стоило труда и терпения — приучить храмового слугу звать его начальником. Большого значения это не имело, вернее, не имело вообще никакого значения. Но надо же чем-то развлекаться долгими днями и вечерами, доверху наполненными бездельем?

Безделья начальник Канасуку терпеть не мог. Его деятельная натура всячески противилась бессмысленному убийству времени. Ах, если бы не болезнь!

— Спасибо, Катацумури.

Чай остыл. Провинности слуги в том не было. Лекари не рекомендовали Канасуку пить чай горячим, в особенности летом. Да и чай был не чай, а отвар хвощей и багульника, плюс сок лопуха, а также густая настойка из личинок восковой моли.

Когда начальник узнал про моль впервые, его чуть не стошнило.

— Поедешь со мной? — спросил Канасуку.

— В город? — переспросил слуга.

Уже в третий раз Канасуку спрашивал слугу, поедет ли он с ним в Наху, и третий раз слуга переспрашивал, прежде чем отказать.

— Да. Поедешь?

— Извините, начальник.

— Мне нужен такой человек, как ты.

— Умоляю меня простить. Премного благодарен.

— Это значит: нет?

Канасуку закашлялся. Тяжело дыша, вытер рот платком. На ткани остались пятна: красные, как ноги и клюв пастушка. Свернув платок, Канасуку сунул его в рукав. Завтра поеду домой, подумал начальник. Завтра, да. Сезон дождей давно кончился, пора. Не всё ли равно, где харкать кровью: здесь или в Нахе?

Слуга терпеливо ждал, пока кашель отпустит начальника. Лишь теперь Катацумури позволил себе ответить на вопрос:

— Я боюсь города. Не могу там жить.

— Что страшного в городе?

— Люди, начальник.

Пастушок проскакал по перилам поближе. После приступов, случалось, начальника Канасуку охватывал беспричинный гнев. Тогда он хватал миску или плошку с едой, запускал ею в ограду веранды — и пастушку доставалось много вкусной поживы, разбросанной по траве. К сожалению, сейчас гнев прошёл стороной, да и миски поблизости не наблюдалось.

— Здесь тоже люди, — сказал Канасуку. — Жрицы, паломники. Лекари.

Он хрипло засмеялся:

— Я, наконец.

— В городе их много, — вздохнул слуга. — Слишком много. Не столько, как здесь. Я не поеду с вами, простите.

Всё время, которое Канасуку проводил в горном храме Кикоэ-огими, выполняя предписания лекарей, Катацумури прислуживал ему. Хорошо, не всё время — начальник ездил сюда уже пятый год, а Катацумури прибился к храму месяцев девять-десять назад. До него начальника обихаживал сын одной из жриц — мальчишка, чьего имени Канасуку не запомнил, глуповатый и нерасторопный увалень.

Никакого сравнения с Катацумури!

Старшая жрица знала о Катацумури мало. Пришёл, упал в ноги. Умирал от голода. Ноги босые, сбитые в кровь. Одежда — лохмотья. На все вопросы о себе отвечал одно: «Бродяга». Семья? Без роду-племени. Местный язык знал плохо, китайского не знал вовсе. Говорил на языке яматонтю. Хватался за любую работу, вёл себя скромно. Паломники были довольны его стараниями, жрицы тоже.

Крышу над головой и еду в животе Катацумури отрабатывал полностью. Ну и милосердие — оно всегда кстати.

— Я могу увезти тебя силой.

— Не надо, господин. Я сбегу.

— Почему? Мои слуги ни в чём не нуждаются.

— Город, господин.

— Начальник!

— Город, начальник. Люди. Я буду служить вам здесь.

Катацумури встал с колен:

— Я принесу вам ваше лекарство. Вам пора дышать паром.

Пока он ходил за лекарством, Канасуку размышлял о том, что грубая сила не всегда даёт нужный результат. Третий раз он угрожал Катацумури тем, что увезёт его из храма в Наху силой, и третий раз знал, что не станет этого делать. Парень сбежит, нет сомнений. Его придётся охранять. Кому нужен такой слуга? Да и вся доброжелательная расторопность Катацумури исчезнет, рассеется, как утренний туман, принудь его начальник служить под палкой и надзором.

Опять же, жрицы. Им не понравится, если бродягу, пригретого в храме, увезут насильно. Надо быть последним болваном, чтобы из-за такого пустяка поссориться с жрицами Кикоэ-огими. Особенно если ты собираешься приехать сюда