Реликварий - Александр Зимовец

одно, хотя было настолько широким, что между собой и прекрасной дамой при желании можно было положить не то что меч, а даже гаубицу. Софья посмотрела не него, села на край. Возле ложа стоял небольшой черный столик с двумя широкими чашами и пузатой бутылью. Она открыла бутыль и понюхала.

— Еще вино ками, — проговорила она. — Хотите? А то спать… не уверена, что смогу уснуть, хотя так хотелось бы…

Она немного потянулась. Герман подошел и налил им обоим в чаши.

— За что выпьем? — спросила она.

— За мимолетность жизни, — ответил Герман. — Знаете, в последний год-другой мне пришлось убедиться, что все вокруг такое хрупкое. Весь наш мир. Словно бумажный кораблик, сложенный ребенком и отпущенный в океан. Одно дуновение ветра, одна случайная волна, одно движение проплывающей в глубине рыбы — и все уничтожено, смято, разорвано. Я не раз видел, как это происходит.

Софья ответила на это коротким кивком. Уж кто-кто, а она-то знала, о чем он говорит.

— Так вот я хотел бы выпить за то, что жизнь торжествует, несмотря на все это. Один… умный человек… сказал мне однажды, что когда города зарастают лесом — это торжество жизни. Не уверен, что он имел в виду то, что мы видим здесь, но…

Герман немного смешался, задумавшись над тем, как бы поизящнее закончить свою мысль. Но заканчивать не пришлось, потому что в этот момент пальцы Софьи легли на его ладонь и чуть сжали ее.

Дальше все происходило словно в тумане, хотя он был уверен, что с действием вистернии это было не связано. Почти уверен.

Ее походный костюм слетел с тела с потрясающей скоростью — сразу видно преимущество одежды исследователя перед непрактичным платьем на шнуровке. В ее движениях не было ни притворной скромности, ни, напротив, подчеркнутого эпатажа богемных красоток, вроде Виктории. Она просто желала этого и не считала нужным ни скрывать этого, ни выпячивать.

Он чувствовал это желание — обжигающе жаркое, и в то же время оставляющее подозрение, что голова его партнерши остается совершенно холодной, и что она смотрит на происходящее как будто немного со стороны и даже с легкой иронией.

Но это только заводило еще сильнее. Герман всегда считал, что чтобы уложить женщину в постель, нужно сперва подобрать к ней ключ, но уж когда он подобран, то она раскрывается вся. Здесь было не то, здесь он словно делал это со сфинксом, стерегущим свои загадки, и загадки сами по себе возбуждали.

— А в какой главе книги ты вычитала вот это? — спросил он в какой-то момент, вынырнув на секунду из пучины наслаждения.

Софья в ответ улыбнулась.

— Нет, ну, это моя собственная разработка, — сказала она с улыбкой. — Я же ученый, все-таки.

В итоге выспаться так и не удалось.

* * *

Жара утром стала еще сильнее, и Герман подозревал, что это уже не просто лучи невидимого солнца. Жар, о котором говорила Виктория, мог уже начать действовать, тем более, что и все прочие симптомы… мда, налицо.

Однако это был не повод для того, чтобы перестать думать о деле. Кайрон дал Герману, как он выразился, якорь. Поглядев несколько минут в зеркало, которое привело их сюда, и поводив по нему бледными пальцами, эльф вернул его Герману и сообщил, что теперь оно будет вести Германа к Тиу — его дочери. Это было нечто вроде маяка, привязанного к ее магическому профилю, и работающее даже несмотря на то, что большей части ее личности уже нет.

Двигаясь в правильном направлении Герман чувствовал в своей ладони спокойную, ровную пульсацию, когда же сворачивал не в ту сторону, ту вибрация становилась нервной, злой, неприятно-щекотной.

Это напоминало какую-то дурацкую детскую игру. Понаслышке Герман знал, что дети аристократов — а некоторым из них магический канал выделяют чуть ли не с пеленок — любят играть в похожие игры. Например, один спрячет что-нибудь в обширном саду, а другой по магической метке ищет, а если долго не может найти, то метка больно бьет его током или морозит тело льдом. Дурацкая игра.

Сперва идти было легко, потому что якорь вел его по улице, которую они с Софьей уже расчистили. Теперь она, сев в машину, одна прокладывала путь к черной башне. Они обсудили это под утро перед тем, как заснуть ненадолго. Решили, что времени терять нельзя. Герман так и не объяснил ей, почему именно нельзя, но она к его облегчению, сама с этим согласилась без дополнительных аргументов. Сказала: и сама понимает, что нужно разделаться со всем этим побыстрее.

Одним словом, в свой путь с якорем Герман отправился в одиночестве, и пока этот путь вел по расчищенной улице, все было хорошо. Даже и позже, когда якорь повел его по отходящему вправо проулку между двумя длинными зданиями, чем-то похожими на заводские корпуса, продвигаться было не слишком тяжело.

Лианы росли здесь негусто, протиснуться между ними можно было без труда, а специально настроенный слабенький щит защищал Германа от пыльцы и липкого млечного сока, который стекал с их стеблей.

Наверное, сильнее всего его беспокоил именно жар. А точнее то, что, быть может, уже через считанные часы могут начаться еще менее приятные симптомы: например, галлюцинации и помутнение сознания.

Что тогда? До башни ведь они еще не добрались, и только эльфийские боги знают, сколько времени у них уйдет на то, чтобы она подчинилась их воле и открыла все тайны.

Впрочем, нет, тайны они будут разгадывать потом, когда сюда войдут солдаты Корпуса жандармов — желательно в каких-нибудь повязках на лицах, чтобы противостоять коварной вистернии — и возьмут башню, да и всю округу под контроль. Тогда они возьмутся за башню основательно. Но сначала кто-то должен стать ее хранителем и направить энергию башни на открытие портала. Вот только кто согласится?

Сам Герман не горел желанием, и что-то ему подсказывало, что Софья — тоже. Да он и не позволит ей. После того, что было этой ночью… да и вообще… А кто: Виктория? Вампир? Воскресенский, которого это место наверняка воспринимает, как врага?

Очень много вопросов и очень мало ответов, а сейчас уже неплохо бы иметь конкретный план.

Размышления Германа прервало какое-то шевеление на крыше одного из корпусов. Он взглянул на верх и успел увидеть нечто, тут же скрывшееся за парапетом, украшавшим плоскую крышу. Что-то, очень похожее на край конического шлема.

Кажется, за ним следили. Черт, а он даже не чувствует эту слежку, его новые чувства молчат, хотя как раз сейчас не