Реликварий - Александр Зимовец

медленно прошел в столовую, которую они миновали, сделал пасс рукой, и на черных тарелках появились кушанья: белый рассыпчатый сыр, темные лепешки, медовое печенье, тонко нарезанная птичья грудка. В бокалах темного стекла появилась рубиновая жидкость: вероятно, известное эльфийское вино из ягоды камис, лучшие сорта которого поставлялись даже ко двору российского императора. Герман слышал, что это одна из слабостей Его Величества.

Он осторожно взял со стола бокал и недоверчиво взглянул на алую жидкость. Ни в коем случае нельзя забывать: он находится в крайне враждебном месте, которое наверняка может обманывать его разум. Это гнездо опасных фанатиков, изолировавших себя ото всего мира… ото всех миров точнее, и не раз убивавших тех, кто к ним приходил. Вот и Кайрон сам так говорит. Доверять им, да еще пить то, что они предлагают…

С другой стороны: уж если бы они хотели его убить, то наверняка сделали бы это иначе. Травить его… это уж как-то отдает опереткой. В конце концов, если верить Виктории, он и так сляжет скоро от отравления пыльцой вистернии. Кстати, а хозяин-то не слег. У него иммунитет?

Герман взял бокал с вином и сделал глоток. Вкус был очень терпким, словно вино было из черноплодной рябины. Впрочем, Герман никогда раньше не пил эльфийского вина и не знал, все ли оно такое, но это ему, пожалуй, понравилось.

— К сожалению, я не разбираюсь в… kamigui? Так правильно?

— Я сам не знаток вин, — ответил хозяин. — Просто люблю этот сорт.

Софья осторожно опустилась на край стула, поглядывая на них обоих с опаской.

— Возьмите, пожалуйста, — Кайрон пододвинул к ней блюдо с медовыми печеньями.

— Спа-асибо, — протянула Софья, взяв одно печенье осторожно, словно то в любой момент могло превратиться в ядовитую змею. — Но вы все еще не объяснили нам, что же именно происходит с камнем.

— Его свечение становилось с каждым годом все более тусклым, — ответил Кайрон. — А вместе с этим — иссыхала сила наших артефактов. И тех, что хранятся в Реликварии, и даже самых простых, которые мы применяем для его охранять вход и поддерживать жизнь здесь. Это было очень грустно, но неизбежно. Камень не всесилен, пусть его и считали божеством. Кроме того, я подозреваю, что его убивала изоляция. Ему нужны были связи с другими мирами, а мы их все обрезали, чтобы нас по ним не нашли.

— И теперь он совсем погиб? — спросила Софья. В голосе ее звучала неподдельная жалость, Герман не понял в точности, о чем именно она жалеет: о судьбе ли камня, или обреченных эльфов, или, все-таки, о неудаче экспедиции? Ведь если камень мертв, то все напитанные им артефакты тоже теперь бесполезны?

— Ах, если бы, — Кайрон покачал головой. — Если бы камень просто угас, это было бы очень тяжело, но… по-своему, красиво. Сюжет для очень грустной баллады. Вы не пишете баллад?.. Простите, я не спросил вашего имени.

— Герман. Нет, баллад я не пишу, хотя знаю кое-кого, кто пишет.

— Так вот, это был бы очень красивый и трагический сюжет. Но вышло не так. Когда стало окончательно очевидно, что процесс угасания камня необратим, старейшины нашего рода стали решать, что нам теперь делать. Некоторые решили уйти искать другой дом. Кое-кто даже вернулся в Эгладор в надежде на прощение. Вот только я сомневаюсь, что в том мире, в который превратился ныне Эгладор, прощение вообще возможно. Подозреваю, что никого из них ныне нет в живых. Другие же решили во что бы то ни стало обратить процесс угасания камня вспять. Чтобы он вновь наполнился силой. Они провели ритуал… я не хочу даже описывать его подробности, это слишком тяжело… я отговаривал их…

Эльф снова наморщил лоб и покачал головой.

— Одним словом, — продолжил он словно через силу, — в результате этого ритуала десятки членов нашего рода погибли. В основном, молодые, больше всего жаждавшие жизни. Другие же превратились в rerua tulpa, функциональные сущности. Все то враждебное, с чем вы столкнулись до сих пор, это бывшие эльфы, и не все они стали… этим… добровольно. Это было преступление против жизни, против молодости… И я возражал против этого, но никто меня не послушал. Меня просто заключили здесь — навечно. Чтобы я наблюдал за последствиями своего решения. Предполагалось, что я увижу, что ошибался, и раскаюсь, буду просить о прощении. Вот только я не раскаялся. Потому что я не ошибся. Я говорил, что добра от такого ритуала не выйдет, и вышло ровно то, что я говорил.

— Что же именно?

— Камень в самом деле стал наполняться силой. Вот только он не остановился на тех жертвах, что были принесены. Он стал пожирать личности всех, кто был причастен к ритуалу, всех до единого. Вы не смогли бы так легко дойти от входной шахты почти до самой башни, если бы они были все еще живы. Но их нет, они впитаны камнем, превратились в смертельные ловушки, охраняющие вход в башню, но и это не самое страшное. Страшнее то, что в итоге камень переполнился и разбалансировался. Там в башне, скрытое от глаз, сейчас сияет ярчайшее зеленое зарево. И пройдет всего несколько лет или даже месяцев, прежде чем оно превратится в межмировой пожар. Разорвутся грани миров и связи между ними, откроется множество неконтролируемых порталов, демоны ринутся в те миры, где о них давно забыли, а то и вовсе не знали. Вероятно, и в ваш тоже. Через сотни порталов разом.

Герман поежился. Он видел, что произошло, когда демоны ринулись в его мир всего лишь через один-единственный портал. А если их будут сотни…

— Мы можем как-то на это повлиять? — спросил он. — Что-то сделать?

— Можете, раз камень вас позвал.

— Но нас никто не звал, — Софья покачала головой.

— Звал, раз вы здесь. Камень зовет по-разному. Иногда он зовет через тех, кто ушел за грань жизни. Если вы видите во сне кого-то, кого уже нет, и он завет вас сюда…

Софья уставилась на него во все глаза и побледнела. Герман понял, что эльф, видимо, попал в цель: она наверняка видела во сне брата. Наверное, считала, что это просто говорит в ней память о нем, а вот как все на самом деле…

— Вы доверяете нам тайны своего рода, — проговорила она. — И вас совсем не интересует, кто мы такие?

— Вы не Alta Varisa, — ответил Кайрон. — Все прочее для меня неважно. Если камень позвал вас, значит, вы можете ему помочь. Или он ошибается, и тогда мы все обречены. Но я хочу верить, что,