Афоня. Старая гвардия - Валерий Александрович Гуров

до конца так и не понимал, зачем именно я им понадобился. Но было очевидно другое: её «золотая рыбка» в моём лице прямо сейчас соскальзывала с крючка. А следом весь ее аккуратно выстроенный план летел к чертям собачьим…

Я видел, как эти двое из социальной защиты метнулись обратно к такси — видимо, рассчитывая организовать погоню за нашей «Газелью». Судя по суете, именно на это они и делали ставку. Почти одновременно к машине скорой помощи подбежали медики и быстро уселись внутрь — очевидно, с теми же намерениями.

Вот только им не повезло.

Парень за рулём «Газели» оказался водителем что надо. Он вёл машину уверенно и нагло, ловко маневрируя в потоке, будто какой-нибудь Айртон Сенна на трассе Формулы-1.

Газ, поворот, перестроение — всё вовремя. Машины такси и скорой помощи остались далеко позади уже через пару перекрёстков.

Шансов у них не осталось ни единого. Даже самого призрачного.

— Москва — Воронеж, хрен догонишь, — хмыкнул я, откидываясь на сиденье. — Спасибо, пацан. Ты мне сейчас конкретно помог. А то пропал бы дед — и поминай как звали…

Водитель коротко улыбнулся, не отрывая взгляда от дороги. А я наконец позволил себе выдохнуть. Мы вырвались из этого дурдома, оставив позади визг шин.

Водитель, продолжая ловко маневрировать в потоке, то и дело косился на меня, явно пытаясь как следует рассмотреть. Делал он это аккуратно, без навязчивости, но интерес читался легко.

Впрочем, я к такому был готов. Есть ещё один важный плюс в моём возрасте: люди редко проходят мимо, когда видят, что старику может понадобиться помощь. В этом смысле годы работают лучше любого удостоверения.

— Вы в порядке? — наконец не выдержал он. — Вам, может, помощь требуется?

— В полном, — заверил я, тяжело выдыхая для убедительности. — А от помощи, как ты только что видел, я отказался.

И это была чистая правда. Всего через несколько часов после своего пробуждения я чувствовал себя уже на все сто. Будто и не было этого ледяного моря, судорог и той грани, за которой обычно ставят точку. Организм у меня теперь работал чётко, собранно, как в лучшие годы.

Паренёк водитель снова заинтересованно покосился на меня, но на этот раз промолчал. Зато я заметил, куда именно уходит его взгляд — на мою форму ВМФ. Слишком уж она выбивалась из образа обычного старика.

— Вы военный? — всё-таки спросил он.

— Ага, — хмыкнул я. — Красивый, здоровенный.

Потом махнул рукой.

— Нет, я уже лет тридцать как в отставке. Кстати, как звать-то тебя, паренёк?

— Меня Джонни зовут, — охотно представился он.

— Прям так и зовут? — я приподнял бровь. — Джонни? Или шуткуешь?

Имя было явно американское, и это обстоятельство само по себе тянуло за собой целый ворох вопросов. А тут — вот, пожалуйста, сидит за рулём «Газели», в Москве… и чувствует себя вполне естественно. Джонни, блин.

— Да нет, — усмехнулся парень, — это если сокращённо ко мне обращаться. Потому что вам, русским, тяжело моё имя полностью выговаривать. Я так и говорю — для удобства. Чтобы не коверкали.

— Хех, — заинтересовался я. — Прямо интересно стало. А как же оно у тебя полностью звучит?

И Джонни назвал своё настоящее имя.

Я честно попытался прокрутить его в голове, прикинуть, как оно будет звучать в обычной речи. Ну и быстро понял: да, сложновато. Не на каждый день.

Зато я окончательно успокоился: никакая это не «американщина». Просто наши братья из солнечных республик, свои имена, своя фонетика. Никто тут никого Джонами и Майклами не называет — и слава богу. Прямо камень с души упал.

Мы немного помолчали.

И в этой паузе я вдруг отчётливо осознал то, что и так витало в воздухе. Моя военная форма, да ещё и старого, советского образца, слишком уж бросается в глаза. Она притягивала взгляды, как магнит. А лишнее внимание сейчас было последним, что мне требовалось.

По-хорошему, мне бы как можно скорее переодеться. Снять эту форму, раствориться в толпе и стать обычным стариком, каких в этом городе тысячи. Вот только как это сделать при всех нынешних раскладах… вопрос отдельный и совсем не простой.

Впрочем, я давно привык решать проблемы по мере их поступления. Ну а пока кое-что другое полностью перехватило моё внимание — вид родного города.

Я некоторое время просто смотрел в окно, ловя себя на странном, тягучем ощущении. Я почти не узнавал место, в котором провёл большую часть своей прошлой жизни. Формально — всё было на своих местах. Те же улицы, те же районы, знакомые повороты. Но при этом город будто бы стал другим.

Вроде бы это был тот самый город, который я знал до последнего двора, до каждой остановки. А вроде — уже совсем не он. Два образа накладывались друг на друга, но никак не хотели совпадать.

Это было похоже на женщину до и после того, как она наведёт марафет к какому-нибудь званому ужину. Та же самая — и совершенно другая.

Вот и здесь было так же.

Разглядывая улицы, я всё же узнавал большинство строений. Город возводился в советское время, и потому здесь по-прежнему было полно типичных панельных и кирпичных домов, дворов, кварталов. Всего того, что было для меня до боли знакомо. Архитектура никуда не делась, она просто обросла новым слоем — вывесками, стеклом, рекламой, чуждыми деталями.

Я застал распад СССР живьём, но, несмотря на это, всегда считал себя человеком именно советским, а не россиянином. И сейчас, глядя в окно этой дребезжащей «Газели», я особенно остро это почувствовал.

Город остался, а эпоха… ушла.

Изменения буквально лезли в глаза. Например, новые дома. Их здесь выросло столько, что казалось — они появлялись, как грибы после дождя.

Причём вырастали они в местах, где по всем канонам их быть не должно было вовсе. Я этот район знал неплохо, помнил его планировку, задуманную ещё советскими строителями. Тогда всё рассчитывалось иначе: где дом — там пространство, где двор — там воздух и зелень, а где люди — там место для жизни.

А сейчас эти новые коробки стояли друг у друга чуть ли не «на головах». Там, где раньше были просторные придомовые территории, зелень, скамейки и детские площадки, теперь вплотную лепилась новая застройка. Дворы сжались, скукожились, уменьшились в разы, превратившись в узкие колодцы между стенами.

Ну и машины…

Машин было столько, что яблоку негде упасть. Я сколько ни вглядывался — так и не увидел ни одного свободного места. Они стояли везде: вдоль дорог, во дворах, на тротуарах, под окнами.