Кондитер Ивана Грозного 4 - Павел Смолин

Плевательница — придуманный экспромтом и врученный заранее подарок.

— Очень рад тебе, Федор Максимович, — честно признался я. — Настолько, что хоть сейчас ногами в пляс иди, при всем уважении к твоим нынешним страданиям.

Строганов ответил благодарным поклоном, и я невольно залюбовался движениями обоих слуг, сделавших так, что важные предметы не поменяли расположения относительно хозяина.

— Друзей и братьев моих боярских родов всем сердцем люблю, но сам понимаешь — торговлишка им не интересна, а мне — очень.

Федор Максимович ответил согласным поклоном — понял меня.

— И понимаешь, что те купцы, кто бывал здесь до тебя, в сравнении с тобою вошь.

Поклон.

— Так что и человеку твоему я порадовался без меры, и когда озвучил он желание твое, радость сия удвоилась.

Не за лечением зубным ехал Строганов — это так, в рамках выработавшейся за десятилетия предпринимательской деятельности тяги к оптимизации своего времени. Типографию купить хочет «под ключ», причем полного производства, включая выплавку литер и бумагоделание. Я не ждал у моря погоды, и слух о том, что я такое предлагаю за очень вкусные деньги, давненько запущен, но поклевка случилась только сейчас. Да что там «слух», толще намекать через своих людей «попроси у Гелия аудиенцию» заметным купцам я просто не мог, а разница в ранге не позволяла подойти с предложением напрямую.

Федор Максимович попытался было ответить, но я не дал:

— Не береди ранки, Федор Максимович. На-ка лучше… — подвинул к нему имеющийся на столе «органайзер» с полным набором писчих принадлежностей и стопками бумаги.

Благодарно поклонившись, гость выбрал «карандаш» — привычка вести записи там, где не удобно чернилами — и взял листок бумаги, с него же и начав:

— «Бумага твоя чудо как хороша, Гелий Далматович. Велика милость твоя ко мне сирому, и оттого зело приятна. Спасибо тебе, что даже хворого и в нужде великой ты меня на стол свой усадил».

Я улыбнулся, покивал, и подвинул листок обратно, приглашая гостя «поговорить» еще.

— «Дело книжное — новое, незнакомое. Многие думали, и надумали ко мне прийти. Съезди, мол, в Мытищи, подарками Гелию Далматовичу поклонись да поспрошай».

Читай: «Самому мне не шибко надо, но вот людям…».

— Понимаю сомненья московского купечества, — подыграл я. — И уважаю твою прямоту. Совестно тебя хворого разговорами мучать, да в поход завтра.

— «Хворь — хворью, а дела — делами. И дело Государево — в первый ряд», — ответил Строганов.

— Вначале было Слово, — начал я. — У нас, Его созданий, Слово попроще, но и его сила велика. Книги — это наша, людей, коллективная память. Способ передать не земли, не капиталы, а то единственное из неосязаемого, что человек из нашего мира забирает с собой, ежели не считать очевидной души. Ты в земном мире пожил долго, поэтому понимаешь, сколько шишек человеку нужно набить, чтобы из него выросло что-то дельное.

Он поклонился, а я отпил из чаши.

— Одна равная по возрасту группа людей — всех людей мира, важен только год — называется «поколением». Оно рождается, растет, учится, меняет мир, являет на свет следующее поколение и умирает, едва успев передать смене ключи к самому бытию. Получается повторяемость…

— Круг, — стараясь не бередить челюсть, тихо — показывая, что не перебивает, а демонстрирует понимание и имеет нужный «словарь» в своей голове — подсказал Строганов.

— Круг, — согласился я. — Порочный круг, благодаря которому человечество вынуждено наступать на одни и те же грабли снова и снова. Каждая книга — это кусочек жизни, переданный потомкам. Каждая книга — одни убранные с поля их жизни грабельки.

— «Мудры и правдивы слова твои».

Прочитав, я кивнул:

— Спасибо. Рад видеть в тебе союзника по развитию книгопечатного дела России, Федор Максимович.

— «Дело сие Богоугодное, да затратное, и затраты окупаться, сказывали, долго будут», — дал гость понять, что «союзничать за идею» не готов.

— Да какой там «долго», — отмахнулся я. — Даже ежели через пень-колоду да с тупоумием все делать, окупится лет за пять.

Торг пошел. «Долго» им, как же — в эти времена два вида мышления, цикличное и «на века», без середины.

— «Ну, ежели с тупоумием пять, стало быть неправильное мне сказывали», — перевел стрелки гость. — «Верно ли, Г…» — он поднял на меня взгляд от бумаги, остановив перо.

Я кивнул, и Строганов опустил имя-отчество для нужной нам обоим скорости:

— «…Что в Европе через двор печатают, а у нас — шиш?».

Сразу и вопрос о перспективах экспорта, и ни к чему не обязывающее «за державу обидно».

— Так, — подтвердил я и «задумался». — Может от этого у них Черная смерть лютует?

— Ыых!.. — испуганно подпрыгнув в кресле, гость отшатнулся и перекрестился.

Слуги-«руки» блестяще и невозмутимо справились с таким тяжелым испытанием.

— Шучу, Федор Максимович, — без улыбки объяснил я. — Плохо, прости-Господи, — тоже перекрестился. — Пошутил.

Черный юмор, как, наверное, в любом времени, здесь жалуют, но не настолько и не в таких ситуациях.

— А что до Европы — прямо скажу: на торговлю книгами с Европой можно даже не смотреть.

— «Это — твое», — неправильно понял Строганов.

— Это — мое, но не потому, что иным препоны чинить стану, а потому, что я — Палеолог, — покачал я головой. — Печать моего дома — что дыхание самого Рима. Зачем им просто книги из далекой страны, ежели своих хватает?

— «Прости, ежели обидел — не из умысла сие, из глупости», — на всякий случай повинился гость.

— Нет обиды — я бы на твоем месте в первый ряд о том же подумал, — отмахнулся я и вернулся к делу. — О чувствах — потом, дело прежде всего, — окончательно задал рамку. — Словом — не врали тебе, ибо сказывали то, что видели глазами ошалевших от первого приезда из деревни в город крестьян или вовсе с чужих слов.

— «Так и говорили — сами, мол, не видели, но слыхали», — подыграл Строганов.

Заодно дистанцировавшись от обидных для купечества «крестьян».

— На главном мы уже сошлись — книжное дело Руси нужно, — перевел я торг на новый этап. — Посему, как подвижнику русской словесности…

Глаза гостя мечтательно сощурились — это