Кондитер Ивана Грозного 4 - Павел Смолин

Некоторое количество «лихорадочных» к нам возили, но чаще мы работали как травматология с хирургией. Самые частые травмы — переломы, вывихи да ушибы. «Свалился с лошади» — это не ЧП, а фон жизни в эти времена. Не абы какие травмы до нас добирались, а нехорошие: кость торчит, конечность загнила, опухоль непроходящая… Первая отрезанная конечность стала для общественности шоком: это что, в поликлинике чудесной не от всякой хвори спасти могут, даже если за спасение конечности заплатить серебром 1к1 по весу готовы⁈ Что поделать — поздно привезли, и отец двенадцатилетнего, утратившего ногу до бедра, пацана, отойдя от шока, очень правильно радовался тому, что отпрыску спали хотя бы жизнь.

Бывало и так, что увидев предварительно прикинутую смету, потенциальные пациенты благодарили за потраченное время и уезжали восвояси, чтобы продолжить запускать болячки до необратимой стадии. Нехорошая это статистика, многими воспринята была как «осерчал Грек, вот и сгинул», но то, что сначала было каплями, а потом — ручейком, уже не остановишь. Быть «реке» обильной и полноводной!

Вторым шоком стал наш первый отказ в лечении. Отказ, снабженный жестким «ни за какие деньги, потому что надо было привозить раньше». Шок колоссальный — это что это, у Грека даже за деньги не принять могут? И этот шок стал концом вереницы слухов и пестования из поликлиники «волшебной лечильни» с нередкими заходами в область «а не шарлатан ли этот Грек?». Отказ помог русичам понять главное — мы не «чудодельня», мы — просто лучшая больница на Руси, и помогаем только тогда, когда это физически возможно.

Шок третий, финальный — гибель пациента на операционном столе. Будь организм покрепче, выдержал бы операцию, но увы… Ох и долго тогда отец этого мальчика на персонал ругался, пришлось мне самому идти с ним объясняться, благо воскресенье было. Грустно это, потерявшему ребенка родителю объяснять, что мы сделали все, что смогли, и это оказалось бесполезно. Не взяли за медицинскую неудачу денег, конечно, но разве это утешает?

Побурлила Москва, переварила новые данные, и вполне разумно пришла к мысли: «ежели там не помогли, значит сам Бог так решил».

Параллельно цвело, пахло на всю Русь и удивляло народ родильное отделение. Тяжело барьер неприятия было сломать — где это видано, чтобы мужик роды принимал? Предки за такое на осинке срамника вешали! Хорошо, что в нашем поместье много деток рождается, а гости сие видят, с матерями и главами семейств разговаривают. Статистика очень не всегда ломает «так не принято», но здесь у нас получилось. Патриархат на Руси. Суровый, дремучий даже, от такого феминистки моих времен моментальный разрыв всех органов чисто от возмущения получали, но жена — это жена, а жена на сносях, да еще и первенца носящая, это так сказать жена втройне. Тихо, осторожно, маневрируя и вовремя замолкая на пороге супружьего гнева капает она на мозги супруга, точит сердце его шовинистическое — хочет в Греческой Слободке рожать, и все тут!

Здесь тоже купцы впереди всех оказались, и после первых успешных родов купчихи, к нам тут же потянулись другие. Роды формата «уже со схватками приехали» — полтора рубля, и почти все они не за процедуру, а за три дня наблюдений и пользования отдельной чистенькой палатой. Бонусом — «ликбез» на тему обращения с грудничками. Надо руки мыть почаще, да. Снедаемые гормональным «материнским коктейлем» купчихи, ошалев от того, насколько роды у нас отличаются от стандартной темной комнатушки с грязной и беззубой (это у них «визуальное резюме» такое, чем страннее и страшнее выглядит, тем типа круче специалистка) бабкой-повитухой, слушают «ликбез» с трогательным прилежанием, а главное — стараются соблюдать рекомендации.

В свете всего вышеперечисленного визит кого-то реально важного и не связанного со мной и Захарьиными был всего лишь вопросом времени, и время это настало почти перед самым началом похода, в последнее воскресенье сего августа.

Лучше «компромиссной фигуры» для окончательного прояснения ситуации чем Федор Максимович Строганов было не сыскать. Один из богатейших людей Руси, но не участвует в боярской возне в тени Трона. Прибыл он к нам в районе обеда, навеселе. В воскресенье-то! Грех большой, но механизм греха понятен: сильно Федор Максимович болью зубной маялся, и «обезболивался» единственным известным способом. Вредным способом, но о том Русь покуда не знает.

Такого большого человека встречали как положено: мной лично, у входа в поликлинику. Рядышком — сегодняшний «дежурный зубодёр» и симпатичная санитарка в строгой, закрытой одежде, но Строганову от боли и страхов отвлечься ее хватит.

Знакомство я затягивать не стал — после первых слов, поклонов и кивков лично проводил Федора Максимовича в кабинет и посидел там, пока «соле-пушному магнату» тщательно промывали никогда не ведавшую ухода пасть, пытаясь обеспечить хоть какую-то «санитарность», а потом щипцами, через богатырский вой, вытянули корень зла — правую нижнюю «шестерку», после этого вежливо попросив остаться в поликлинике на пару недель, чтобы убрать остальные гнилые пеньки. Нет, сразу нельзя, придется еще помучиться. Нельзя потому что помрешь, оно нам надо? И что, что крепкий? Рот, уважаемый, это часть головы. Ослепнуть от заразы в лунку попавшей хочешь? Вот и молодец.

Глава 15

Федор Максимович даже в таком, опухшем виде, с застарелой и добавившейся болью во рту, сидел так, как сидят люди, у которых под седалищем не кресло, а так сказать активы. Он и по земле ходит так же, как по ним. В прямом смысле — порой ставя ногу не на имеющуюся ровную поверхность, а широко и проверяя опору на прочность: так он многие годы хаживал по миллионам бочек с солью на складах и кораблях.

Одетый в свежую белую рубаху, свежие же штаны и мягенькие домашние поршни, жилистый, с обветренным лицом и волосатыми, с увеличенными артритом суставами руками «олигарх» очень похвально держал лицо, мучаясь одновременно от последствий операции и похмелья. Сидели у открытого окошка с видом на тщедушный, не успевший вырасти сад, откуда нас обдувало теплым ласковым ветерком, несущим мой любимый запах — запах моего большого и шумного дома. Я потягивал полезный отвар на травках свежего урожая, а гость через стол от меня довольствовался сплетенными на столе кистями. Зачем ему свои руки, если есть специально нанятые для этого люди? Один из них держит обернутый тряпицей кусок льда — ледник в поместье вырыли чуть ли не в первую очередь — у щеки, а второй — византийскую серебряную