Казачонок 1861. Том 5 - Петр Алмазный

— Как рана, Егор Андреевич? — спросил я у того, когда мы толпой двигались к выделенным атаманом домам.

— Дык, зарастает, помолясь, Гриша! — хмыкнул он. — Тебя доктор-то наш, Семен Петрович, не раз добрым словом поминал. Помнишь, чего ты ему перед Рождеством-то наговорил?

— Было чего-то такое, — пожал я плечами.

— Он после того, кажись, тебя послушал. Ну и это, значится, стал руки водкой да спиртусом обрабатывать. Да и не только руки, — хохотнул урядник, прислонив левую руку к груди.

Я приподнял вопросительно бровь.

— Дык энто, велел помощнику своему этим спиртусом и инструмент, которым больных пользует, тереть. А еще запретил в одежде уличной проведывать. Наши станичные кумушки побухтели, конечно, но ничего, привыкли. Тепереча там у него два белых таких халата висят. Вот он заставляет, значится, всех, кто зайти в докторскую желание имеет, переодеваться. Говорит, что это гигиена такая. Но, знаешь, хоть и времени немного прошло, а уж результаты от тех придумок твоих имеются. Быстрее раны затягиваются, гноя меньше. Он мне даже свой журнал показывал. Там доктор все по науке записывает, кого и когда пользовал и чем кончилось. И по журналу тому выходит, что дело это верное, — поднял Урестов указательный палец вверх, как мне показалось, с гордостью, что был причастен к фундаментальному открытию в области медицины.

— Любо, Егор Андреевич, — усмехнулся я. — Надо зайти как-нибудь к Семену Петровичу, глянуть.

— Токмо, — опять хохотнул Урестов и схватился за грудь, — токмо в докторской теперь, коли долго находиться, то будто вина сам испил, — улыбнулся он. — Даже уже особые почитатели «поболеть» находятся. Степаныча нашего сапожника знаешь?

— А то, как же, мастер хороший, Иван Степанович.

— Дык он тепереча к доктору нашему повадился, — расхохотался урядник. — То, значит, палец обработать просит, то на ногу жалуется. А Семен Петрович, доктор наш, говорит, что тот «подышать» приходит спиртусом, которым теперь все в докторской пропиталось.

Мы вместе с Егором Андреевичем поржали над нашим сапожником и вот уже добрались до первого дома.

Оба дома подобрали, и правда, рядом. От нашего двора шагов двести, ну триста. Три — пять минут — и ты уже у Аслана или у Тетеревых. Это не на другой конец станицы, как, к примеру, Колотовы живут.

Дом, что достался Аслану, стоял чуть ниже по улице, ближе к ручью. Был это небольшой курень, тесом крытый. Во дворе имелся сарайчик, какой-то навес, место под коновязь. Конюшню, похоже, придется заново строить: прошлый владелец, видать, коня в сарае держал. Ну тут уж Аслан сам решит, а мы подмогнем, коли надобность будет такая.

Внутри — две комнатки и печь, кажись, справная. Побелить требуется и снаружи, и внутри, но дом мне понравился: не развалина какая.

Аслан походил по комнатам молча, ладонями по стенам водил, да матицу на потолке пощупал. Потом расплылся в улыбке.

— Добрый дом, — сказал он наконец.

Алена, крутившаяся рядом и пытавшаяся засунуть свой нос в каждую дыру, уже, видно, что-то прикидывала в уме — где что стоять будет, что еще для жизни надо. Настроение у девушки после увиденного явно поднялось.

— Ну коли нравится, так обживайтеся, — сказал урядник. — Хорошая семья здесь жила, Ивлевых. Да только Бог детей Петру да Евдокии не дал, а нынешним летом… — махнул он рукой, закончив рассказ.

Всем и так было понятно, что произошло, и вдаваться в подробности да пытать не стали.

— Теперь только порядок навести, — сказал я. — Плетень поправить. А так — любо-дорого.

Алена зарделась и тут же сделала вид, будто занята делом: подняла с лавки какую-то старую тряпку и начала ее аккуратно складывать.

Тетеревым достался дом чуть дальше, через один двор. Тоже беленый, но чуть побольше. Во дворе — яблоня старая, кривоватая, но вроде вполне еще плодоносит. Ванька, едва ворота открыли, сразу влетел внутрь, как пушечное ядро.

— Ого! Матушка, а тут полати есть? А там что, погреб? А курочек заведем? — тараторил он, не давая матери и Насте даже оглядеться.

Татьяна Дмитриевна шикнула, и он угомонился. Я глянул на женщину и заметил румянец на щеках. Видно, уже от одних только перемен в жизни она понемногу оживать начала.

Настя держалась серьезно, но глазами внимательно все мелочи подмечала, периодически улыбаясь украдкой.

— Не Пятигорск, конечно, — сказал я Татьяне Дмитриевне, — но тихо тут. И люди хорошие вокруг. И мы будем рядом, всегда поддержим.

Она кивнула и совсем по-простому сказала:

— Спасибо тебе, Гриша.

Я даже слегка смутился и улыбнулся в ответ.

— Есть, есть! — раздалось откуда-то из-за печки.

Я глянул, а Ванька там по узенькой лестнице карабкался на полати.

— Матушка, можно я тута спать буду! Не упаду, точно не грохнусь!

Этот наивный детский лепет окончательно разрядил обстановку, и мы практически одновременно улыбнулись. Дом он как живое существо: чувствует, заботы и обихода требует. Стены впитывают в себя наше тепло, доброту — да и плохие эмоции тоже. И надеюсь, что в этом доме семейство Тетеревых ждет новая счастливая жизнь. Потрудиться, конечно, придется немало, но, когда труд в удовольствие и приносит пользу себе, близким и окружающим — это ли не счастье!

— Ну давайте, хозяйничайте да обустраивайтесь, — улыбнулся я. — Ванька, а ты гляди не проломи полати.

— Я не упаду! — гордо заявил малец, выглядывая с верхотуры.

Настя тихо фыркнула.

Мы еще постояли, порядили чутка, и я направился домой, хлюпая сапогами по раскисшей как-то быстро улице.

С Настей мы намедни встретились наедине — нужен нам был этот разговор. Требовалось, чтобы недомолвок не осталось, между нами.

— Настя, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Ты про меня не думай ничего такого.

— Чего «такого»? — она попробовала улыбнуться.

Я вздохнул.

— Меня к тебе тянет, и говорил я тебе о том честно и прямо, — сказал я. — Но это… дурь малолетняя. Глупость, потому как невместно. Я тебе жизнь портить не желаю. Только хочу, чтобы ты была счастлива, чтобы замуж вышла за хорошего человека, и сама его всем сердцем полюбила. А у меня тоже все будет, о том уж будь покойна, — улыбнулся я. — А мы с тобой давай просто будем хорошими друзьями. Я приду на помощь в любую минуту и