Казачонок 1861. Том 5 - Петр Алмазный

бы наградить решили, то, думается, сделали это через атамана, а тот, как положено, вручил бы награду на кругу. А тут… Что за интриги такие? Зачем заставили гнать курьера в такую даль? Да ладно расстояние — дорога-то нынче совсем никуда не годится, мучение сплошное.

— Гриша… Гриша! Етишкин корень, оглох, что ли? — буркнул дед и толкнул меня слегка в бок. Но коли уж этот бывалый казак кого толкнуть решит, то его «слегка» запомнится надолго.

Вот и у меня ребра, по которым в Ставрополе громадной ручищей прилетело, тут же вспомнили недавние приключения.

— Да я и сам не знаю, дед, — скривился я и показал ему конверт. — Хоть сейчас бы в баню да в топку его… к чертям собачьим. От этих иродов добра не жди.

Дед поглядел на меня исподлобья, будто я ему чего непотребное предложил.

— Ты что… Ты что, Гриша? — у него даже голос на секунду сел. — Ты же своей рукой подписал.

— Ну и что? — огрызнулся я, сам понимая, что огрызаюсь не по делу. — Подписал и подписал. Чего они там мне опять накалякали — так и гори оно ясным пламенем.

Дед сплюнул в сторону и ткнул пальцем в конверт:

— Дурень. Ты ж расписался, что бумагу принял. Ведомость тот вояка с собой забрал, ну и сдаст ее в канцелярию, как водится. Ты думаешь, ежели спалишь теперь — и следа не будет? — буркнул он. — У них, энтих лиходеев канцелярских, все не так. Бумага все стерпит, да и запомнит, Гриша!

Я стиснул зубы. В груди тянуло то ли от злости, то ли от дедова тычка.

— Вот потому и хочу спалить, — сказал я тише. — Все понимаю, деда, что нельзя, но уже вот тут у меня все эти, — потряс конвертом и приложил левую руку к горлу, — в печенках сидят.

— Я тебе спалю, Етишкин корень, — отрезал дед. — Ишь ты… умник нашелся. Сначала распишется, а потом — «спалю»…

Я махнул рукой: мол, разберусь, деда.

— Ай… — только и сказал он в ответ.

Я пошел к бане.

На дворе было сыро, снег таял, с крыш тоже капало не хило. Под сапогами — лужи тут и там. А я шагал и думал: вот ведь как выходит.

Когда ты на войне да в строю, все проще. Относительно, конечно же, но тем не менее. Приказ дали, приказ приняли, приказ выполнили. Здесь свои, там — враги, и как-то все по местам расставлено.

А тут вроде и война идет, но врага живьем не видать. Линии фронта как таковой или не имеется вовсе, или она так по карте кружит, что черт ногу сломит. Да еще до кучи постоянные непонятки с тылом, где даже матерый контрразведчик растеряется. Контрразведка как служба еще не состоялась: этим как раз квартирмейстерская часть ведает. И беспорядка у этих господ тоже хватает. Короче, удара, как в прямом смысле, так и в переносном, можно ждать откуда угодно. Это я, пробыв здесь более полугода, уяснил отчетливо. И оттого меня сейчас и взбесило это письмо, потому как чует уже пятая точка, что ничего хорошего оно не сулит.

Возле бани тянуло дымком и вениками, что Аслан вынес просушиться опосля нашего крайнего парения. Оно ведь как: хороший веник можно несколько раз пользовать, так зачем добро переводить. Вот мы их и сушили, да потом сызнова запаривали.

Уселся на веранде под навесом в кресло-качалку — любимое дедово место, в котором он много времени проводит, особенно по теплу. Скоро, чую, вечерами начнет здесь сиживать со своей трубочкой.

Пальцы сами стали срывать остатки сургуча на конверте.

Печать какая-то интересная была, да только я в гневе повредил ее, так что не до разглядываний теперь уж.

«Ну давай, — сказал я сам себе. — Давай посмотрим, чем нынче Григория, сына Матвеева, удивить решили».

Достал сложенный вдвое лист. Потом еще один — поменьше, как приложение к первому. Развернул и сразу обратил внимание на ровный убористый почерк.

Сначала пошли эти ихние «имею честь», «предписывается», «ввиду поступившего донесения» — от чего лицо мое слегка перекосилось.

А суть содержания была проста, как дважды два. Писалось, что по доносу и «в связи с проверкой по делу о незаконном ношении оружия в пределах города Ставрополя» — то бишь по-умному, по-чиновьичьи, — в нашу станицу направляется человек «для опроса и осмотра». Говорилось о том, чтобы я, Григорий Прохоров, приготовил все свое оружие, значится, к досмотру и никуда не удалялся из станицы Волынская с 10 по 20 марта 1861 года.

Я сглотнул и перевел взгляд ниже, на подпись. И даже чутка закашлялся: внизу стояло «Рычихин Т. Н.»

Фамилия эта более всего меня напрягла, потому как ее я уже неоднократно читал в том самом письме, что у графа Жирновского в горах добыл.

Рычихин.

Я посидел какое-то время, глядя на Машку с Ванькой, которые уже давно продолжили носиться по двору, перевел взгляд на Звездочку с Ласточкой, которых сегодня вывел на солнышко Аслан, навалив им в ясли сена от души.

И расхохотался. Вот только хохот этот вышел слегка нервным.

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, и Прощеное воскресенье, и манифест царя нашего батюшки Александра Второго, Романова, значится, — пробормотал я себе под нос.

— Гриша, ай да к столу, стынет уже! — вывел меня из размышлений голос Аленки.

* * *

Бежалось легко и как-то непринужденно, что ли.

Сначала мы по станичной улице пронеслись, мимо дворов, где с крыш капало, а у калиток лужи стояли, которые перепрыгивать приходилось. Воздух был влажный, пах талой водой, потихоньку просыпающейся от зимы землей и дымком из труб. Приходилось выписывать эдакие кренделя, дабы не угодить сапогом в какую-нибудь кашу, а все равно то и дело под ногами чавкало.

Дальше мы выскочили к перелеску. На открытом месте снег уже почти сошел, лишь грязные островки лежали в канавах. А вот под деревьями еще держался: белел и переливался на солнце. Среди деревьев и бежать стало поприятнее — кое-где по земле, а в основном по насту, который местами проваливался под подошвой сапога.

Рядом со мной, широко раскидывая ногами, мерно двигался Проня Бурсак. За зиму он вытянулся и окреп так, что теперь уже и не отличишь от взрослого казака по комплекции. Плечи раздались, шея стала толще, и дышал он уже ровно, будто был