Казачонок 1861. Том 5 - Петр Алмазный

Чуть поодаль держался Аслан. Он и раньше бегал легко, а теперь и вовсе — как кошка: ни лишнего звука, ни суеты. Можно сказать, двигался грациозно. Только пар изо рта валит — того и гляди гудок услышишь.

— Ты чего головой вертишь, Гриша? — Проня на ходу повернул голову. — Опять придумки твои туда-сюда гоняешь?

— Ага, — коротко ответил я. — У ног, Проня, своя работа, а у головы — своя должна быть, как же иначе-то?

Мы перескочили через ручеек, который еще совсем недавно был покрыт льдом, а нынче уже журчал и оживал, помалу неся свои воды в сторону Волынской. Глядишь, скоро и воду не придется таскать с колодца — опять наш «водопровод» зажурчит. Жду не дождусь, признаться, этого дела.

Бежал и радовался изменениям природы, вот только радость эта держалась недолго.

Та долбаная депеша с подписью Рычихина сидела в голове, как заноза. С десятых чисел — не удаляться из станицы. И чем больше я об этом думал, тем меньше мне это все нравилось.

Проня прибавил шагу.

— Давай, Гриша, не шибко отставай, а то потом скажешь, что я виноват!

— Я от тебя, Прошка, отстану разве что в могиле, — буркнул я, ухмыльнувшись.

— Да ну тебя, болтун! — махнул тот рукой.

Я бежал и поглядывал на своего друга. Лето уж скоро подоспеет, и Проню определят в учебную команду. Пора ему, время пришло. Начнется у друга подготовительная, или сиденочная служба.

Три года будут гонять его вместе с такими же малолетками. Строй, рубка, выездка, джигитовка, стрельба, наряды, приказы — все в кучу, но по уму. Чтобы потом, когда придет черед, он не глазами хлопал, а знал, за что хвататься да как приказ командира своего выполнить.

А дальше — как у нас водится: полевая служба, как правило за пределами территории Войска четыре года. Потом внутренняя служба. С виду — дома, в станице, родня рядом, детишек рожать можно. А по факту — регулярные разъезды, пикеты, распорядок, служба как ни крути. Сегодня ты дома ночуешь, а завтра тебя дернули — и ты уже на линии в секрете сидишь али в разъезде по своему участку версты верхом наматываешь.

Называют такую службу еще «льготной». Да и не платят казакам жалованья за нее, разве что только нашим офицерам — и то минимальное. А ведь дело тоже непростое: постоянно на чеку быть и хозяйством заниматься.

Это, может, на Дону, где сейчас поспокойнее, служба такая «льготная» полегче проходит. А у нас — поди еще разберись в той льготе.

Вот сотня — порядка 120–180 шашек — в станице такую службу и несет примерно года четыре, а другая, такая же по численности, в это время уже находится там, куда пошлют на полевой службе. Вон, к примеру, сейчас Кавказская война еще не закончилась — кажись, года три еще кровь литься будет. Просто нынче сместилась она к западу, к Тифлису поближе. Потому там, видать, и все командование Кавказской армии обитает.

Ну и, как водится, эти две основные сотни постоянно местами меняются. И так казак, покуда в силе, либо дома служит внутреннюю, либо полевую где-нибудь у черта на куличках. А учебная сотня как раз и готовит года за три казаков ко всему этому — чтобы, значится, когда до дела дойдет, не посрамили память дедов своих.

— Проша, — сказал я на ходу, — ты как в учебную команду попадешь, не дуркуй, нос не задирай, что самый сильный.

— А я и не собираюся, — фыркнул он. — Я думаю, что и тогда, коли возможность будет, наши тренировки не брошу, больно уж привык, — Проня улыбнулся, видно, о чем-то задумался и, запнувшись за корень дерева, вылезающий из-под снега, чуть не улетел в мокрый снег.

— Под ноги гляди, привык он! — хохотнул я.

Я выдохнул и решил, что тянуть более не стоит. Надо, как и задумал к кузнецу сходить, а потом и к атаману. Да вот все это время рядил, как быть. Гаврила Трофимович мне, конечно, поможет и в обиду не даст, но мы-то с ним не знаем, что за фрукт появится в станице да с какими полномочиями. А вдруг у Рубанского, чтоб его черти на костре грели, вышло какой приказ у Попандопуло подписать. И коли бумага будет от самого наказного атамана, то даже Строев поделать уж ничего не сможет: придется мне или шашку отдать, или бежать из Волынской туда, где достать меня уже не смогут.

Я бежал, гонял эти мысли в голове туда-сюда, ища выход из сложившейся ситуации. И вроде как ни глянь, а то, что сделать собрался сработать должно. А что? Может, и вовсе не дурно получится.

Конечно, самым лучшим решением будет, когда этот владелец заводов и пароходов к своим друзьям-чертям отправится — с билетом в один конец. Но пока не знаю, как до него дотянуться.

* * *

Поснедав тем, что Бог послал да Аленка на стол выставила, я покопался в своих закромах — то бишь трофеях, которые складывал в два сундука в своей комнатушке, планируя потом часть продать при случае. Взял то, что мне сегодня понадобится, оправился и двинул к знакомому мастеру.

Платон Емельянович Соколов — мастер хороший и дело свое знает. Правда, я сам чутка виноват перед ним: заказал же карабин, еще до поездки на ту злосчастную ярмарку, а он его обещался за седмицу, кажись, сладить. И уж время-то прошло, а я, дырявая моя башка, просто закрутился и забыл. Не хорошо это, но что уж теперь.

— Здорово ночевали, Платон Емельянович! — улыбнулся я кузнецу, встретив его возле кузницы.

Соколов сидел у порога на чурбаке, в кожаном фартуке, и пил молоко.

Дочка его, красавица, поднесла ему глиняную крынку. Видать, только обрядилась: коса тугая, платок на голове повязан, щеки розовые от утреннего холода.

— Пей, батюшка, парное молочко, — сказала она тихо и чуть улыбнулась, будто стеснялась меня.

Кузнец молча опорожнил крынку до дна, отфыркался, вытер усы рукавом и перевел на меня взгляд.

— А, Григорий, пропажа явилась! — забасил он. — Я, значит, тут думаю-гадаю, как ему его придумку выправить, а он и носу не кажет!

Я развел руками.

— Твоя правда, Платон Емельянович. Виноват перед тобой.

Он хмыкнул, а дочка тем