Сын помещика – 8 - Никита Васильевич Семин

соперничают. Могла ли Валерия Павловна согласиться на ее предложение — заявить всем, что придумка принадлежит Роману? В теории — могла. Ведь все последующие лавры и материальную выгоду получила она. А с другой стороны — зачем это самой Зубовой?

И второй момент не давал покоя Борису Романовичу. В офицерской среде прошла молва, что появился непревзойденный баталист, способный увековечить героические подвиги русского оружия в полотнах. Тут уж Михайлов не слишком удивился, услышав фамилию Винокурова. В рисовании парень талантлив, этого у него не отнять. Но получалось, что он стремительно набирает репутацию и авторитет среди аристократов как Дубовки, так и Царицына. В таких случаях мужчина всегда стремился задружиться с перспективным человеком, чтобы использовать к своей пользе. Но с Романом он уже допустил промашку. Недооценил он юношу, попытался подмять под себя. Да и от завода Винокуровых кусок отхватить. Такое не прощают.

— И что мне с тобой делать-то? — с тоской в голосе спросил в воздух Михайлов.

Оставлять все на самотек нельзя ни в коем случае. Тут или продолжать давить до победного, или идти на примирение. Иначе парень успеет набрать «вес» в дворянских кругах и при следующих выборах главы собрания его голос против Михайлова может оказаться той «соломинкой», что как говорят на востоке, сломает хребет верблюду. Но и лично идти к нему «на поклон» невозможно. Мало того, что это унизительно, так еще и парень задерет нос. Вообще при следующих встречах ни во что его, Бориса Романовича, ставить не будет! Вариант был лишь один — помочь юноше в трудной для него ситуации. Не чрезмерно трудной, способной утопить — в такой Борис Романович наоборот, лишь подтолкнет Винокурова к падению. А в мелкой, какую он и сам преодолеет, но помощь мужчины сэкономит парню время или деньги. Осталось лишь узнать — что там у него за трудности. Одно хорошо — Борис Романович никогда старается не упускать из вида своих недругов. Потому о приезде Романа в город он уже знал. И отдал соответствующий приказ своему соглядатаю Сеньке проследить за юношей. Пускай узнает, что он делает в городе. А там и поговорить можно с теми, с кем встречался юный Винокуров, и сведения нужные получить.

* * *

Вот не хотел я встречаться с Емельяном Савватеевичем, пока песню не подготовлю, но тот сам ко мне пришел. Встретил на пороге моей комнате и тут же налетел, как коршун:

— Роман Сергеевич, я уж вас заждался! Вы прячетесь от меня⁈ Если бы не Петр Егорович, то я бы и знать не знал, что вы в городе! Ну как там песня?

— Емельян Савватеевич, давайте зайдем в комнату, и я вам все расскажу, — вздохнул я.

Офицер чуть ли не приплясывал от нетерпения. Когда я закрыл дверь, он снова накинулся на меня.

— Роман, ты не понимаешь. Я уже всем рассказал, что ты написал песню о моем родном Петропавловске, где я служил и защищал нашу Родину! Все ждут, когда ты покажешь ее обществу. Донимают меня вопросами, а ты ведь слово с меня взял, что я даже напеть ее никому не могу! Меня уже фантазером за глаза кличут!

— Песня не готова…

— Да как же не готова⁈ — перебил меня Волошин. — Слова — есть, музыка — тоже. Так в чем дело-то⁈

Я задумался, как ему объяснить, почему я сейчас не хочу эту песню представлять обществу? Нужна аналогия, и я, кажется, ее нашел.

— Вот скажите, произведения того же Листа в чьем исполнении лучше звучат — оркестра, или на одиночном фортепьяно?

— Конечно оркестра, — удивился мужчина.

— Вот! И тут то же самое. Песня в гитарном исполнении — неполноценна. Это не то. Если ее показать в текущем виде, она может и понравится офицерскому собранию…

— Обязательно понравится! — снова перебил меня Волошин.

— Так вот, — вздохнул я, — она понравится офицерам. Но при повторном, уже правильном, исполнении эффект будет хуже, чем если сразу исполнить ее с применением нескольких инструментов.

— Так в чем проблема-то? Или вам для нее оркестр нужен? Но вы о том не говорили, — растерялся Емельян Савватеевич.

— Нет, оркестр не нужен, — успокоил я его. — Всего четыре инструмента надо. Но я не могу найти музыканта на ключевую позицию. Мне нужен контрабасист, а вот его-то в наших краях и не видно!

— Ни слова больше, — остановил меня Волошин. — Если дело только в этом, считайте, что контрабасист уже у вас. В лепешку разобьюсь, но найду вам его. Слово офицера!

— Буду крайне признателен вам, — искренне сказал я. — И вот когда он появится, дайте мне недельку на слаживание группы и репетиции. После этого, уверяю вас, в новом звучании песня поразит даже вас.

Волошин убежал от меня крайне возбужденный. Получив конкретную задачу, он рвался ее выполнить. А у меня как камень с плеч упал. Одной проблемой меньше. Если Волошин дал слово офицера, то выполнит его, чего бы это ни стоило. Такое уж сейчас время. А мне тогда придется задержаться еще на пару дней в Царицыне. Просто чтобы дождаться результатов — и от Марии Парфеновны, и от Волошина. И терять их просто так я не собираюсь. Пойду лучше с Настей погуляю. А то в поместье у нас на это времени особо и не было.

Глава 12

5–6 октября 1859 года

— Как же ты так, Петр Егорович, опростоволосился? — с сочувствием спросил Скородубова начальник порта.

— Продукты принимал Николай Степанович, а не я, — вздыхал офицер. — Эти подлецы сверху в ящики накидали слой нормальной капусты, свежей, этого года. А под низ уже прошлогоднюю сунули. Никто и не копался, когда принимали груз.

— Что делать думаешь? — пыхнув сигаретным дымом, спросил Александр Анатольевич.

— Я уже телеграфировал в штаб о произошедшем. Зашли по пути домой в Баку. Дмитрий Васильевич вошел в мое положение. Этим, — презрительно выплюнул Скородубов, имея в виду руководство порта, где ему отгрузили залежалый продукт, — никто ничего не скажет.

— Сами через неделю поймут, когда твоя шхуна к ним не явится по расписанию, — заметил Ставросов.

— Но к тому времени штаб получит уже мой отчет, — заметил офицер. — И готовиться этих ухарям придется не к моему визиту, а к приезду инспекции.

— Тебя все равно заденет. Ты же подпись в приемной ведомости ставил. И твоему корабельному комиссару достанется.

— Если все сделать как надо, то лишь выговор. И может быть даже устный. На то я надеюсь. Иначе, сам понимаешь, мне не отставка — тюрьма светит на горизонте.

— Не истребима жадность людская, — горько вздохнул