Выжить в битве за Ржев. Том 4 - Августин Ангелов

Валя молча кивнула. Взгляд у нее был серьезный, чуть испуганный, но решительный. Такие не плачут, когда трудно. Такие молчат и делают то, что надо.

— Получается, у тебя две санитарки на весь отряд? — спросил Ловец, подходя ближе.

— Пока — две, — Клавдия посмотрела на него твердо. — Мне бы еще одну, но Угрюмов сказал — больше нету у него в кадровом резерве лыжниц. И так, говорит, весь лучший медперсонал уже здесь.

— А ты сама? — Ловец задержал взгляд на ее лице — на опухших от поцелуев губах, которых вчера днем еще не было.

— А я — старшая, — Клавдия усмехнулась, хитро глядя на командира и облизывая губы языком. — Буду и раненых перевязывать, и вас, товарищ майор, от глупостей удерживать.

Маша хихикнула. Валя отвернулась, делая вид, что проверяет содержимое сумки. Ловец хотел ответить шуткой, но тут к медпункту подошел Баягиров. Таежный охотник выглядел лучше, чем вчера. Лицо еще бледное, под глазами круги, но двигался он гораздо увереннее, почти не хромал. Рекс, завидев эвенка, подбежал, ткнулся носом в его ладонь — не просто приветствуя, а как-то по-особенному, доверительно.

— Чодо, — Ловец кивнул ему. — Как самочувствие?

— Хорошо, — Баягиров говорил, как всегда, коротко. — Нога не болит.

Он перевел взгляд на Клавдию, и вдруг лицо его изменилось. На нем читалось уважение, даже благоговение. Эвенк подошел к ней с улыбкой.

— Спасибо, — сказал он, глядя на ее руки. — Ты вылечила меня.

Клавдия не смутилась, кивнула и сказала:

— Лечила, перевязку делала вчера, но не думаю, что вылечила уже полностью. Тебе еще покой нужен. А ты, между прочим, отжиматься при раненой ноге вздумал. Я все видела!

Баягиров не слушал. Он смотрел на ее пальцы — длинные, сильные, с обкусанными ногтями, в ссадинах и трещинах от мороза, в желтоватых разводах от йода.

— У нее руки настоящей шаманки, — сказал эвенк, поворачиваясь к Ловцу. Голос его был глухим, но каким-то торжественным. — Такие руки лечат не только лекарствами. Они лечат душу!

В бараке повисла тишина. Маша и Валя переглянулись. А Клавдия покраснела — впервые за то время, что Ловец ее знал. Покраснела и вдруг рассердилась:

— Ты, Чодо, языком не мели попусту! Какая я тебе шаманка? Я комсомолка и медсестра. И руки у меня самые обычные. Рабочие руки, как у всех нормальных медсестер.

— Нет, — таежник покачал головой. — Не обычные. Я видел разных шаманов в тайге. Самые лучшие из них не лечат травами. Они лечат теплом. У тебя — такое тепло. Я чувствовал, когда ты перевязывала меня. Боль уходила не от бинтов. От твоих рук.

Клавдия открыла рот, чтобы ответить, но не нашла слов. Ловец смотрел на нее, и в голове его звучали слова, которые он сам слышал от Чодо еще там, у деревни Иваники: «Такие, как ты, воины-шаманы, рождаются раз в сто лет». Тогда попаданец подумал, что эвенк говорит так о нем, потому что чувствует, что он попал в 42-й год из будущего. Но теперь понял — Чодо ощущает нечто, что скрыто от других, видит и в Клавдии то, чего она сама в себе не замечает. Какие-то особые способности к лечению. А в нем самом таежник, возможно, чует особенность понимать собаку…

— Ладно, — сказал Ловец, нарушая тишину. — С шаманами разберемся потом. А сейчас — у нас пополнение. Прикомандировали к нам товарища…

Он повернулся к двери, где на пороге уже переминался с ноги на ногу Липшиц, подтянувшись следом за командиром отряда.

— Знакомьтесь. Батальонный комиссар Липшиц, Моисей Абрамович. Направлен к нам политотделом для партийно-политической работы.

Комиссар шагнул вперед, окинул взглядом собравшихся. Увидел девушек-санитарок — и поморщился. Увидел Чодо Баягирова — и насторожился. Увидел Рекса, который присел у ног Ловца, — и нервно кашлянул.

— Товарищи бойцы, — начал он хорошо поставленным голосом. — Я прибыл к вам, чтобы возглавить политотдел. И я хотел бы поинтересоваться воспитательной работой среди медперсонала…

— Потом, товарищ комиссар, — перебил Ловец. — Сейчас у бойца Чодо Баягирова плановая перевязка. Пойдемте со мной.

Липшиц запнулся, но смолчал. Только губы поджал — обиженно, но терпеливо. Что за человек? Ловцу пока было не ясно. Если и правда он бывший пластун, то тогда сможет справиться в походе хотя бы со своими собственными проблемами. А если соврал, если неумеха кабинетный, то весь отряд подвести может. Но Ловец решил, что скоро все прояснится само собой, когда они перейдут линию фронта. Рекс коротко рыкнул — тихо, почти неслышно, но Ловец услышал. Пес явно не любил комиссара. И это было дурным знаком.

На построении после завтрака перед выходом на полигон, когда бойцы замерли в две шеренги, а морозный воздух звенел от команды Смирнова: «Смирно!», Липшиц попытался было взять слово.

— Товарищи! Позвольте мне, как представителю политотдела фронта, сказать несколько слов о международном положении…

— Давайте потом, — оборвал его Ловец. — У нас, товарищ комиссар, здесь не митинги. У нас — серьезная подготовка к боевому выходу. А вашу политинформацию будем слушать на отдыхе.

Бойцы замерли. Панасюк едва слышно хмыкнул. Липшиц побагровел, но смолчал. Только лыжные палки перехватил поудобнее и отошел в сторону, в конец строя, где его никто не замечал, потому что роста он был небольшого.

Ловец прошелся вдоль шеренги. Смирнов — спокоен, собран. Панасюк — серьезный, плечи широкие расправлены, лицо суровое. Рядом с ним такие же могучие парни его пулеметного взвода. Ветров — рация всегда с ним, даже на отдыхе, антенна торчит вверх из-за спины, как усик огромного насекомого. Ковалев — уже на лыжах, разведчики и снайперы замерли за его спиной, готовые к любому приказу. Чодо стоял вместе с разведчиками. В его глазах читалось спокойствие таежного охотника, который вышел на тропу войны.

Клавдия, Маша, Валя — в задней шеренге, рядом с саперами, приданными отряду. Девушки придерживали санитарные сумки. Но у каждой имелся и пистолет «ТТ». А на их лицах читалось то же, что и у всех остальных бойцов: решимость бить врагов. Потому что иначе нельзя на войне. Или ты убьешь немца. Или немец убьет тебя.

— Товарищи бойцы! — голос Ловца разнесся над строем. — Сегодня ночью мы