Выжить в битве за Ржев. Том 4 - Августин Ангелов

ностальгии внезапно накатил на попаданца. Он активировал смартфон, провел пальцем по экрану. Перелистнул иконки. Открыл галерею. Возникла фотография. Лена. Улыбается, щурится на солнце. Тогда, в другой жизни, он и представить не мог, что будет стоять под мартовскими звездами 1942 года и смотреть на нее, как на призрак.

— Чертова предательница, — шепнул он в темноту своему единственному слушателю Рексу, раздумывая о том, не удалить ли навсегда ее фотографии. Он понимал, что предала, что это она виновата во всех его бедах. Но раз и навсегда стереть фото рука не поднималась. Ведь теперь эти фотографии напоминали ему даже не столько о Лене, сколько о той прежней жизни, к которой уже не будет возврата.

Рекс что-то почувствовал, тихонько заскулил, ткнулся носом в колено.

— А сейчас? Кого выбирать сейчас, Рекс? — Ловец смотрел в смартфон, продолжая разговаривать с собакой. — Полину, которая ждет в Поречной? Или ту нагловатую боевую девицу, которая… черт…

Он не договорил, потому что пес посмотрел куда-то за спину, откуда послышались легкие шаги по снегу. Ловец быстро спрятал смартфон за пазуху, настороженно оборачиваясь. Рекс, в отличие от хозяина, не подал виду, что насторожился. Только уши навострил и хвостом вильнул. Значит, кто-то свой шел.

— Которая что? — спросил знакомый голос из темноты.

Ловец вздрогнул. Из-за ствола соседней ели вышла Клавдия. В новой белой маскировочной куртке, с санитарной сумкой через плечо, без шапки — волосы растрепаны, на щеках морозный румянец, а в глазах — тот самый огонь, от которого у Ловца перехватывало дыхание еще там, на передовой. И как же она все-таки похожа на Лену…

— Подслушиваешь, старший санинструктор? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— А вы с собакой разговариваете, товарищ майор? — Клавдия усмехнулась и шагнула ближе. — Понимаю. Место глухое. Кроме собаки и поговорить не с кем.

— А ты, значит, против разговоров с собаками? — Ловец попытался обратить в шутку неловкую ситуацию.

— Я — против того, чтобы командир отряда не мог найти собеседника, кроме своего пса, — она остановилась в двух шагах, и в голосе ее вдруг пропала бравада, осталась только та самая, настоящая Клавдия, которую он целовал всего один раз — когда она обнимала его в той траншее.

А она вдруг сказала:

— Думаешь, я не знаю, что тебе спится плохо? Что ты видишь их лица во сне? Тех, кого не спас?

Ловец промолчал.

— Я их тоже вижу, — тихо сказала Клавдия. — Тех, кто истек кровью у меня на руках. И тех, кто так и остался лежать в лесу, потому что я не успела. — Она подняла глаза, и в них блестели слезы, но она не плакала — она злилась на себя. — И знаешь, что я поняла, Николай? Мы не боги. Мы не можем спасти всех. Мы можем только делать то, что должны. И любить тех, кто рядом. Пока они живы.

— Клава… — пробормотал Ловец.

— Не надо, — она шагнула вперед, вплотную. — Не надо говорить, что война не время. Что завтра ты можешь не вернуться. Что есть какая-то Полина, которая ждет тебя там, в лесах. — Она коснулась пальцами его груди, там, где под шинелью билось сердце и лежал во внутреннем кармане смартфон. — Я знаю, что ты чувствуешь. Ты боишься. Не пуль. А того, что если полюбишь — потеряешь. А еще… — она прищурилась, — ты боишься, что я узнаю что-то, чего не должна знать.

Ловец напрягся. Рекс, бродивший до этого рядом, вдруг отошел и отвернулся, как бы показывая своим видом: «Я ни при чем. Разбирайтесь сами в ваших отношениях».

— О чем ты? — спросил Ловец, чувствуя, как внутри все переворачивается.

— О том, — Клавдия вдруг отступила на шаг, и в ее взгляде мелькнуло что-то, похожее на удивление, — что ты не такой, как другие, Коля. Я видела, как ты воюешь. Как смотришь на карты. Как говоришь с бойцами. Ветров обмолвился, что ты был парашютистом. Теперь я понимаю, почему ты вместе с десантниками…

— Ветров — болтун, — глухо сказал Ловец.

— А ты — молчун, который только с собакой поговорить себе позволяет, — она снова шагнула вперед, и теперь ее лицо было совсем близко, а теплое дыхание таяло морозным паром прямо у него на щеке. — Я не знаю, где ты так воевать научился. Да мне это и не важно. Для меня важно другое: когда ты рядом, я не боюсь смерти. Я боюсь только того, что ты уйдешь — и я снова останусь одна в этом аду…

Она вдруг обхватила его лицо ладонями, — холодными, пахнущими йодом, — и поцеловала. Губы ее были солеными, словно она плакала украдкой, не показывая виду. Он обнял ее. Сначала осторожно, потом сильнее, вжимая в себя, чувствуя, как бьется ее сердце, как дрожат плечи.

Они упали в снег. Неловко, по-детски — споткнулись о корень большой ели, незаметный под свежим снегом. Рекс молнией отскочил дальше в сторону, лишь фыркнув. Снег насыпался под воротник, но Ловцу было жарко. Жарко от ее губ, от ее рук, которые вцепились в него, словно в спасательный круг. Клавдия целовала его жадно, исступленно, будто хотела за одну минуту нежности забыть все, что копилось в ней за все долгие месяцы войны — страх, боль, отчаяние.

Ловец отвечал на ее поцелуи, потеряв счет времени. Она запустила пальцы ему в волосы. Он притянул ее ближе. Она начала расстегивать на нем шинель… И в этот момент смартфон выскользнул из внутреннего кармана, упав в снег между ними. Экран засветился — Ловец не успел его заблокировать, когда рассматривал фотографию Лены.

Клавдия замерла. Она не сразу поняла, что это. Сначала подумала, что электрический фонарик. Но нет, — просто светящийся прямоугольник, не похожий ни на один прибор, который она видела в штабе или у связистов. Потом она схватила плоскую штуковину со светящимся стеклом, подняла из снега, неловко проведя пальцами и чуть не выронив снова. И внезапно яркими сочными красками высветилось цветное изображение.

Женщина на очень красивой фотографии с букетом цветов. Молодая, красивая, с волосами, уложенными совсем не по-военному. И одетая странно — в приталенное роскошное серебристое платье с глубоким вырезом, каких Клавдия не видела даже в трофейных довоенных журналах мод. Женщина на фотографии улыбалась. Щурилась на солнце. И, казалось, смотрела прямо на Клавдию