Симфония мостовых на мою голову - Анна Игоревна Рудианова

его спине. — Ты подвис немного, я испугалась, что тебе ветром мозги выдуло, — добавила, вдыхая запах старосты. Бумаги, бумаги, бумаги. И много пыли.

Может быть, это потому что мы из архива вышли?

— Прости, задумался, — Давид прокашлялся. — Хорошая мелодия.

Я нахмурилась. То есть он не депрессовал, а музыкой наслаждался?! Нахал! А я-то беспокоилась за него!

— Хочешь послушать? — наверное, поняв мою реакцию, предложил Давид и протянул мне наушник. Который, конечно, чуть не сдуло в воду ветром.

Я торопливо схватила «капельку» и прислушалась.

Внутри громыхало, пилило, скрипело и пианинило. Какая-то классическая скукота.

Давид мою гримасу заметил, повернулся вместе со мной лицом к Неве и прошептал:

— Смотри, волны бьют в такт музыке, как будто танцуют.

Это странно, но он был прав. На каждый аккорд приходилась лавина воды и брызг, и под нарастающий напор музыки очередная волна разбивалась на осколки. Словно эту песню написали специально для Невы.

— Это Ленинградская симфония, Дмитрий Шестакович, я называю её симфонией мостовых. Под неё лучше всего смотреть на воду. — В свободное ухо проникали слова Давида, который наклонился совсем близко ко мне, стараясь перекричать свои же наушники.

Удивительно, как в таком человеке сохранилась подобная романтичность.

Надо же, симфония мостовых. Я-то думала, он только приказы раздавать может и счета подбивать. Строгий, вечно недовольный, с ножом-расчёской и выровненными ручками, а внутри столько спрятано.

И как приятно, что он Давид поделился со мной частичкой своей настоящей души. В глазах защипали слёзы.

— Очень красиво… — мой шёпот лёг на тревожные волны, коснулся оперения чаек, дрейфующих по реке.

Мы наблюдали за водой, не обращая внимания на холод и спешащих мимо прохожих.

И, казалась, даже ветер затих, чтобы не мешать нам.

Если делиться собственным теплом, и всем теплее станет.

Мне вот уже стало.

ГЛАВА 21. Что же это такое — «быть нормальным»?

Давид Хворь

Нет, надо было видеть лицо его матери, когда выяснилось, что Давид опять был с Иркой. Всего лишь проводил её до дома после архива. Хотелось ещё немного отодвинуть страшный разговор. Давид вообще не понимал, как сможет спросить у отца, был ли он женат на Анне Хворь.

Да что спрашивать?! Был. Об этом написали в реестре регистрации смертей. Сухо, всего одна строка.

И Давиду стало обидно за умерших. Вот так сдохнешь, а о тебе даже никто не узнает. Сотрут твоё существование в угоду новой жене.

Даже статьи о смерти Анны Хворь не было, так, приписка к гибели Таисии, что в этом же доме скоропостижно скончалась женщина, а вдовец был безутешен.

— Отвратительная девушка! Не бери с ней больше проекты! — тем временем причитала мать, протирая кубки на полке с наградами.

Давид понял, что пока он готовился к разговору, ему втирали лекцию о вредоносности синицынского позитива.

Да он, в принципе, и так знает, что с Иркой общаться себе дороже — все мозги вытекут, и по асфальту не соберёшь.

Но Давид не собирался слушаться мать.

Не сейчас.

И Ирка была права.

Этот призрак просто хочет спасти невиновного.

И Давид ему должен помочь, а не прятаться в своей раковине, мордой вниз на унитазе.

— Я не сам назначаю, с кем работать, это делает преподаватель, — как можно суше произнёс он, перекатывая расчёску между пальцами. Нет, он никогда бы не применил холодное оружие против родных. И что за бредовые мысли лезут в его голову.

«Твои собственные», — проскрежетал нахальный голос.

Волосы на руках у Давида зашевелились, будто деревья зашелестели осенней листвой на подступах к зиме. Слава богу, что не выпали.

Парень чуть не выругался, мол, с какого так пугаешь?!

Но при матери выражаться опасался. И стойко сдерживал порыв стереть со своего лица брызги слюны и кусочки липкой гадости, воняющей сильнее толчка на стройке многоэтажки.

— Так не та ли это девица, что не соображает совсем, а её декан выгораживает? — вмешался в разговор отец.

И Давид с досадой вспомнил, как жаловался на Синицыну и её постоянные прогулы.

А сейчас прогуливает занятия вместе с ней. Но даже уважительная причина не повод так запускать учёбу.

Прикрыл глаза.

— Ещё говорил, что она отвлекает всю группу. Не даёт готовиться к выставке, — добавила мать.

— Да, она плохо учится, но старается…

Моисей Львович свёл кустистые брови, недовольно причмокнул:

— Надо рассказать ректору, раз она мешает вам учиться.

— Не надо, отец.

— А это уже не твоё дело.

— Отец, пожалуйста.

— И чтоб больше я её не видел в квартире, сопрёт ещё чего-нибудь.

— Не будет она…

— Ты слышал, то я сказал?!

— Хорошо. Но у меня к тебе встречный вопрос.

— Разве я у тебя что-то спрашивал? — усмехнулся отец, как всегда умудряясь показать ничтожность любого высказывания Давида.

— Мы можем поговорить наедине?

— Только не говори, что эта страхолюдка беременна!

У Давида очки скатились с носа, еле поймал, а мать показательно завалилась в обморок.

Сидела на полу, обмахиваясь бумажным веером. И где только выискала?

— Важнее, — отчаянно краснел Давид. Мысль, что отец допускает романтическую связь между ним и Иркой, жгла щёки. И неожиданно свернула на кривоватое шоссе порнографических мечтаний, где Синицына послушно исполняла все просьбы Давида.

«О, Господь, прости мысли дурные, да помою я мозжечок с мылом! Два раза и ледяной водой», — одёрнул себя Давид, чувствуя, как из ушей идёт пар, а температура в организме подскочила до максимума. Он чуть не врезался в дверной косяк, только чудом обогнув его, и сосредоточился исключительно на призраке:

— Кто такая Анна Хворь?

Отец резко развернулся, глаза его уставились на сына. И стали наливаться кровью. Сначала покраснели белки, потом зажглись зрачки. Рядом хохотал-скрежетал призрак, скалил зубы, почти касаясь отца.

Моисей Хворь с ненавистью смотрел на сына.

— Чтоб я этого имени никогда не слышал! — процедил он сквозь зубы.

— Кто она? Как умерла?

— Откуда знаешь про неё?

— Выяснил в архиве.

— И зачем?

— Так получилось, вообще история странная. Там человека вроде как невиновного держат в тюрьме. Вот мы и…

— Что вы? — голос отца сорвался, на шее выступили красные вены, остро контрастирующие с белыми пятнами на лице. Волосы вздыбились, а руки сжались в пухлые кулаки.

— Чтобы узнать, что произошло на самом деле. Все эти странности, что я вижу,