Симфония мостовых на мою голову - Анна Игоревна Рудианова

Давид вгляделся в зеркало и выругался опять. Призрак скалился за его спиной, повторял его движения и даже смотрел таким же злым взглядом.

Сейчас бы пару таблеток, да все смыты в унитаз.

Как знал, что не сможет устоять.

***

На завтрак Давид приготовил овсяную кашу. Хотел блинчики сделать, да не нашёл молока.

Он разберётся и с биологической матерью, и с отцом, и с Иркой.

Хлопоты на кухне привели мысли в порядок, кожа перестала краснеть, а уши дымиться. Он нашёл постиранную, почти сухую одежду на сушилке в углу, натянул на себя штаны и рубашку. Влажные, с пятнами не отстиравшейся крови. Но это было лучше, чем щеголять в чужом халате.

Давид сглотнул, увидев, насколько тесный этот диван, на которым они с Ирой провели ночь.

Синицына спала на спине, растянувшись поперёк, раскрылась, скомканное одеяло валялось на полу. Коротенькая кофточка пижамы задралась, открывая плоский белый живот с впалым овальным пупком идеальной формы. Синие шортики едва доходили до бёдер.

Давид понял, что надо срочно опять бежать в душ, а лучше сразу нырнуть в Неву и не всплывать.

Потянулся и тронул девушку за плечо.

Ира зевнула, вытягиваясь во всю длину, медленно заморгала и улыбнулась.

Ласково.

И Давид забыл, что хотел сказать. Что-то там было про завтрак и про благодарность, и про её отца.

Всё стало неважно.

Вот она перед ним, такая светлая, яркая, добрая.

Нереальная, ненастоящая.

Не бывает таких в нормальном мире.

Не должно быть.

Здравый смысл сигнализировал, что с Синицыной ему категорически нельзя общаться.

Но организму требовалась её улыбка, вот именно эта — не постоянная дружелюбная, которую Ирка дарила всем и каждому. А вот эта, только для него, только его, домашняя. Любящая?

— Привет, — сказали её губы.

«Убей её», — проскрежетала тьма у него в голове.

И Давида одним прыжком отнесло от девушки на полметра. Он приложился спиной к стеклянной створке древнего дореволюционного шкафа, дверь печально зазвенела.

Ирка недоумённо похлопала ресницами и села на диване.

Давид огляделся по сторонам, но не увидел нигде чёрной твари. В голове стучало, будто сейчас его собственный пульс проломит ему черепную коробку и выплеснется с кровью наружу.

«Да что ж за зайн такой сегодня повсеместный?!» — выругался Давид про себя. Поправил очки, съехавшие под самое основание переносицы. Маленькая трещина в правом стекле делила мир пополам.

И выдавил:

— Завтрак на столе, пойдём.

И, не дожидаясь хозяйки квартиры, сбежал уничтожать свою порцию. Ему не нравилась тонкая оправа этих очков, она скользила по носу, норовя упасть. Ужасно неудобная конструкция.

Ира пришла завтракать, как и была, в пижаме своей короткой. Каша прям поперёк горла встала.

Синицына не знает, что ли, о нормах морали? Ни она, ни её отец?

Странная озабоченная семейка!

— Приятного аппетита, — буркнул Давид, стараясь не смотреть в вырез тонюсенькой кофточки. Надо запретить Ирке на законодательном уровне носить такую одежду.

— Очень вкусно! — Синицына опять улыбнулась, заставив Давида замереть с не донесённой до рта ложкой.

Да что ж она такая весёлая с утра?!

Не понимает, какие у него проблемы?

Ну да. Это же не её проблемы. Она здесь вообще ни при чём, а он ей только жизнь своими монстрами портит.

Да и зря он вообще к ней приехал! Вспомнить только лицо таксиста, который так хотел отвезти его в больницу. А потом брезгливо будил у дома на Маяковского.

— Действительно вкусно, — в кухню прошёл отец Иры, поставил грязную тарелку в раковину, облизал ложку и кинул туда же. — Я уже несколько лет не ел кашу на завтрак.

Ира подскочила, обняла отца и спросила:

— Па, Дав поживёт у нас?

— А чё так? — мужчина выглядел неважно, грязные волосы были собраны в низкий хвост, часть свисала на лицо, глаза усталые, красные.

Его дочь по сравнению с ним светилась жизнерадостностью и энергией. Она беззаботно улыбалась:

— Ну так получилось. Он готовить умеет.

И как она только поняла, что Давид не хочет возвращаться домой? Она читает его мысли?

Михаил Дмитриевич хмыкнул:

— Ого как! Конечно! Он мне уже как родной!

— Пасиб, па! — она поднялась на цыпочках и чмокнула отца в щёку.

Давида неприятно кольнуло это действие. Это было ненормально, нельзя разрешать дочерям приводить незнакомых людей домой и оставлять там жить. И вообще надо больше заниматься ребёнком, а то она может в беду попасть. И вообще…

Додумать Давид не успел, Михаил Дмитриевич помахал ему рукой, улыбнулся такой же, как у Ирки, дружелюбной, но немного усталой улыбкой и ушёл к себе в комнату.

— Альбом новый пишет. Лучше не отвлекать его, — с гордостью сообщила Ира. Хотя чем тут гордиться, Давид искренне не понял.

Синицына собрала яркие волосы в короткий смешной хвостик. Он торчал как пальма на её макушке. Сзади часть волос осыпалась, слишком короткая, чтобы её сдержала резинка.

У неё жёсткие и сухие волосы. Слишком Ирка часто красится.

Давид предпочёл бы, чтобы она ходила со своим натуральным цветом. Наверняка русым, как у отца. А если отрастут, так ещё и виться начнут. Может быть, даже сильнее, чем у Синицына старшего.

— Мы уже опоздали на первую пару? — уточнил Давид, закатывая рукава рубашки, чтобы помыть посуду.

Ира рассмеялась:

— Ты собрался в таком виде в инст? Как себя чувствуешь?

— Как обосанная урна. А что не так? Ты каждый день так ходишь…

Сказал и осёкся, потому что совсем не это хотел сказать. Да, у Ирки неглаженная одежда, да, часто в пятнах. Она неопрятная и странная. И всё же он не хотел её обидеть.

А она и не обиделась, улыбка стала только шире и ехиднее:

— Я на тебе ещё собиралась написать «Россия для грустных», но у тебя щёки узкие.

Как будто двух грустных смайликов ему было мало!

— Лучше бы ты там завещание оставила, я прибью тебя. — Давид коснулся рукой лица, надеясь на раскаяние. Но Ирка только ложкой махнула, расплескав остатки каши на стену.

Хворь едва заметно, но улыбнулся.

***

Давид много раз видел этот сон. Он всегда начинался с длинной, бесконечной лестницы вверх, безумного бега и сбивчивого дыхания.

Он спешил, боялся не успеть и всегда опаздывал.

Открыв дверь, всегда видел кровь и тонкую руку на полу.

Сегодня к руке прибавились тело и голова.

И он опять опоздал.

Подбежал