Симфония мостовых на мою голову - Анна Игоревна Рудианова

Отец крайне остро реагировал на любое упоминание о монстрах.

— Ты же сказал, что больше не видишь это, эту, этих… — отец долбанул кулаком по шкафу. Дерево жалобно захрустело.

— Почему умерла твоя первая жена? Почему о ней нет записей в фамильном древе?

— Нет, это ты расскажи, что в твоей голове творится. Таблетки больше не помогают?! — последний вопрос больше походил на угрозу. Что ни ответишь, всё мимо. И тут даже не морской бой, не сапёр — сплошное минное поле без единой спасительной клетки.

Да и зайн с ним.

Сколько можно бояться?

— Я не пью таблетки и больше не буду ходить к психиатру. Дело не во мне! — заорал в ответ Давид.

Он жалел о том, что не прикрыл дверь, в которую заглядывала мать. После его крика побледневшая ещё сильнее.

Она так и не поднялась с пола, предпочитая подслушивать сидя. Наверное, и хорошо, потому что она опять закатила глаза. На этот раз её обморок был настоящим.

Зря Давид отвлёкся на неё.

Удар пришёлся ему в висок. И он не успел уклониться. Стальная бляха ремня проехалась по лицу, задела нос и снесла очки.

Давид покачнулся, больше он неожиданности, чем от боли.

Эти очки ему подарила Синицына!

Кулаки сжались сами.

Ответить, отомстить, спасти то, что принадлежит ему!

Но стоило встретиться взглядом с отцом, как весь запал испарился. Чёрные глаза сжигали презрением.

Давид не имел права возражать.

Обычно отец орал перед тем, как бить. Но сейчас молчал, предпочитая пугать ещё больше.

Второй удар получился по рёбрам. Но не принёс какой-либо боли. Ремень всё-таки не дубинка, да и на Давиде была рубашка, немного сбившая угол полёта.

Следующий взмах Давид уже встретил локтем, повернувшись лицом к отцу.

— Ты за меня боишься или меня? — спросил, игнорируя резь на виске и носу.

Отец расплывался кровавым пятном ненависти. Его наконец прорвало:

— Я тебя растил не для того, чтобы ты свихнулся, гадёныш! Хочешь по лечебницам слюни пускать?! Пожалуйста! Никто не держит! — И замахнулся опять.

— Отлично, но сначала я выясню, что ты пытаешься скрыть! — Разговоры отвлекали. Вопросы сбивали, и Давид не успевал уворачиваться от ударов. Да и смысла в этом не было. Отец обычно бил до тех пор, пока Давид не прекращал спорить.

Но сегодня ни один из них не собирался останавливаться.

Страх в голове Давида перерос во что-то совершенно необузданное, дикое, не дающее закрыть рот, а, наоборот, требующее ещё большей жестокости, чтобы, наконец, понять, есть ли предел этому. Как далеко отец готов зайти, чтобы сделать из него обычного человека.

И что он понимает под «нормальностью»? А если Давид не сможет никогда стать нормальным? Что тогда?

Он убьёт его?

— Убирайся, — приказал отец, с тяжестью и одышкой, кинул ремень на пол возле Давида.

И это тоже вариант.

Не самый плохой из возможных.

Давид поднялся и вышел в коридор. По пути даже умудрился захватить пальто.

Только на лестничной клетке сил в ногах совсем не осталось. Он сел на грязный, заплёванный пол и закрыл глаза.

В голове крутились странные мысли. О семье, об отце, о том, что же это такое — «быть нормальным». Смеяться, когда все смеются? Или вовремя увернуться, чтобы синяков не было видно? Или послушно принимать таблетки, если их прописал врач?

Или вести себя как взрослый человек?

Что вообще отец имел в виду под взрослостью? Размер заработной платы? Стирать самому себе носки? Свалить из родительского дома?

Вот последнее, пожалуй, самое лучшее.

И никогда не видеть их больше.

Ни отца, старающегося вылепить из Давида свою живую копию.

Ни мать, думающую только о том, где купить розовые азербайджанские помидоры.

— Анна была твоей настоящей матерью, — сказал голос, такой родной и за секунду ставший невообразимо чужим.

Настоящей.

Матерью.

А ты кто?

Людмила Пантелеевна Хворь погладила Давида по волосам. Едва касаясь, явно боялась испачкаться.

Внезапно захотелось смеяться, но сил не было. Стирая пот с глаз, Давид всё равно ничего не видел. Он раз за разом проводил рукой по глазам, но окружающий мир становился ещё более размытым.

— А ты меня усыновила. — Давид плохо соображал. Действительно. Уставился на мать и глупо улыбался, пока слюна не скопилась в нижней губе и не начала капать на шею. Сплюнул.

На пол упал густой красный сгусток.

Совсем не слюна и не пот. Кажется, его избили сильнее, чем обычно. Но это было совершенно неважно.

Позади Людмилы Пантелеевны колыхалась чёрная субстанция. Трогала живую женщину и обвивала её порослью щупалец. Чёрных, вязких, противных.

Женщина ёжилась и куталась в пушистый домашний халат. Говорила быстро, присев перед Давидом на корточки и вытирая ему лицо бумажной двойной салфеткой:

— Она была сумасшедшей. Поэтому и Мойша так бесится, не сердись на него. Он боится, что и ты такой же, как мать… — она протянула Давиду несколько скомканных купюр. — Пережди где-нибудь в отеле эту ночь. Я поговорю с ним, успокою, сходим к врачу.

Ещё она принесла ему очки и свитер. Заботливая.

Совсем как настоящая мать.

— Дебилизм делать из этого такую тайну! — Давид дёрнул головой, отбрасывая руку. Но деньги и очки взял. Без очков он даже такси не вызовет. Тем более это подарок. Вроде целые. Нащупал на стёклах всего лишь одну трещину.

Людмила оглянулась на дверь квартиры и быстро прошептала:

— Анна Хворь погибла, когда тебе было три года. Сбросилась с крыши. Прошу, возьми себя в руки. Если ты станешь как мать, пойдёшь по её пути — закончишь так же. Отец просто заботится о тебе.

— Это не забота!

— Он старается как может, что ещё тут можно сделать?

— Просто выслушать?

— Мы уже слушали тебя. И ходили за тобой. Самое страшное время! А друг твой, которого хоронили в закрытом гробу? Хватит, Дав. Прекрати. В субботу литургия с семи до девяти утра. Постоишь с нами. Исповедуешься.

— Не могу, у меня пары, — Давид чуть не рассмеялся. Он почти не чувствовал рук и лица. Какая здесь поможет служба в храме? Исповедаться? Это поможет?! Дурь какая!

— Душа важнее, и причастишься. На этой неделе мясо не ешь и молебен почитай, — настаивала женщина, доставая следующую салфетку из безразмерных карманов. Плюнула на