Симфония мостовых на мою голову - Анна Игоревна Рудианова

Искусанные сухие губы пришли в движение:

— Он боится, что я могу стать преступником, Ира.

Какой у него грустный хриплый голос.

У меня у само́й защипало глаза от невозможности прикоснуться к нему. Ведь это неправильно и стыдно пользоваться его слабостью. Ведь Давид пришёл ко мне за поддержкой.

А все мои мысли скатываются только к вопросу, насколько Давид хорошо целуется. Была ли у него девушка?

А у него ведь серьёзные проблемы.

— Не станешь.

— Ты меня совсем не знаешь

— Ты не твоя мать и не твой отец. Ты сам по себе, и что бы там ни было, ты справишься, — ответила, садясь к нему на колени. Тут же чувствуя, насколько у него горячие руки и грудь, возможно, у него температура. Или у меня. — Я помогу, — поцелуй получился горький, зелёнка всё-таки невкусная, если её делить на двоих.

Давид обнял меня так сильно и ответил неожиданно увлечённо. Но его рваные движения граничили с безумием. Руки прошлись по моей спине, надавили на позвоночник, заставляя прижаться грудью к халату и горячему телу под ним.

Короче, целовался Давид просто отвратительно, совершенно неправильно, слишком резко, брекеты поцарапали мне губы, а самое ужасное — он слишком быстро пришёл в себя, отодвинулся и уставился на меня огромными глазищами. Ошарашенными и потемневшими. Закрыл рот. Облизнулся.

И мне так стыдно стало, будто я его только что изнасиловала.

На языке вертелось глупое «Прости».

— Ложись спать, — резко поднялась, чуть не завалившись обратно на Хворя, чем ещё больше его напугала. Парень чуть ли не с ногами забрался на диван, даже не думая, меня ловить.

Сдвинула медикаменты на край столика, сходила за вторым одеялом и улеглась рядом с Давидом.

— Ты будешь спать со мной? — донеслось из-под вороха одеял.

— Второй кровати нет. И с тебя наутро завтрак. — Я отвернулась.

Стыд, раздражение, обида, страх и предвкушение разрывали мой маленький мозг на части. А вдруг Давид завтра уйдёт? А вдруг я его напугала? Да что я за друг такой?! Человек пришёл ко мне с проблемой, а у меня крышу сорвало. Надумает себе ещё невесть чего. Уже наверняка надумал. Ай, ладно, для первого поцелуя неплохо.

Всё-таки он приехал ко мне, а не к Ленке или в больницу.

Значит, я ему нравлюсь.

Лепота.

ГЛАВА 23. Сладкое

Давид Хворь

Её запах был везде, сладкая ваниль и карамель. Забивался в нос, душил горло. Горячие руки обнимали, дыхание обжигало. Фиолетовые волосы налипли на влажные щёки, а ресницы склеились.

Тихий стон вырвался из её груди, когда Давид прижал Иру к себе сильнее.

И открыл глаза.

Зайн, он не дома. Он даже не в психушке. Он у Синицыной.

В кровати.

Сидит у одногруппницы на диване со стояком размером с башню Газпрома и потеет от стыда. Да как он до такого докатился?!

А вчера ведь даже поцеловал её.

И от этой мысли стало только больнее.

Давид аккуратненько переполз к краю, протопал босыми ногами по холодному полу. И в ванной понял, почему ему так жарко, пот градом стекал с лица прямо на трусы с топорщившимся стыдобасом.

Скинул чужой халат и включил ледяной душ.

Давид знал, что у него проблемы с реальностью, с виде́ниями и с призраками, скалящимися в каждом укромном уголке Питера. Но проблем с самоконтролем у него раньше не было. Что же, всё бывает в первый раз.

Вчера он не соображал, что делает. Точно не соображал. И именно поэтому поехал к Синицыной. Ну и ещё потому, что она единственная, кого он хотел увидеть, единственная, кто мог прогнать ужас из него.

Но вдруг отец прав, и завтра Давид пойдёт искать для себя жертву, как какой-нибудь маньяк-неудачник? Вдруг он накинется на Иру?

Вчера же чуть не накинулся. И дрожь в руках, и безумие, затопившее мозг, — все признаки налицо. Он сходил с ума и вчера совсем не контролировал свои действия. Ещё бы немного и разорвал одежду на бедной девушке. Почему ей можно его трогать, а ему нельзя?!

Почему у неё такие красивые глаза и такой безумно-сладкий запах? Слишком сладкий. Слишком яркий цвет волос. Слишком радостная и весёлая.

Такая неземная и райская.

Будто не из этого серого мира.

Давид просто не имеет права портить ей жизнь своими проблемами.

Да кто он такой вообще, чтобы набрасываться на неё?!

Она неприкосновенна.

Нельзя втягивать Иру в его безумие.

И вообще, отец точно не примет Синицыну в семью, ему же нужна еврейка с тремя высшими образованиями и проверенной родословной.

— О, мой халат, — сказали за шторкой.

Давид поперхнулся водой и проверил на всякий случай себя ниже пояса. Трусы он зря, конечно, снял перед душем. И забыл закрыться на шпингалет тоже зря.

— Свали, урод сраный! — прикрикнул Хворь на призрака. Пусть катится на все четыре стороны, туша неупокоенная! Сейчас вообще не до него.

— Утро доброе, — поздоровался с ним отец Иры.

— Здравствуйте… Михаил Дмитриевич, — имя всплыло в мозгу яркой вспышкой, заставив покраснеть даже пальцы на ногах. — Извините, это я не вам…

Лучше бы его скотина монстровская сожрала сразу всеми челюстями или в слюне своей утопила.

Стыдно-то как!

— Я зубы почищу? Можно? Не смущаю? — как ни в чём не бывало уточнил этот странный человек, копошась по своим делам за шторкой. Очень тоненькой шторкой с разноцветными глазастыми рыбами. Всеми как одна похожими на Ирку. Может быть, из-за яркости, или огромных глаз, или фиолетовых плавников. Или из-за нелепых мультяшных улыбочек. Только в семье у Синицыных могли завестись такие шторы. Двинуться страшно.

Так Давид и стоял под хлещущими струями душа, прикрывая самое драгоценное ладошками.

Даже вздохнуть боялся.

— Долго не мойся, в бойлере горячая вода заканчивается, — напутствовал его отец Иры, перед тем как покинуть, наконец, ванную комнату.

Давид обессиленно сполз по стеночке на дно ванной и зашипел от боли.

Рана на рёбрах открылась и кровоточила, окрашивая воду в противный красный цвет.

Вопросы так и сыпались из головы, словно набег тараканов на грязную кухню.

Зачем настоящей матери Давида было убивать студентку универа? Почему она не могла убить заодно и его отца? Поленилась? Оставила работу для сына?!

Давид стукнул кулаком по кафелю.

Выругался.

Вот зайн!

Даже не привести волосы в порядок, расчёска осталась дома, а пользоваться чужой