Симфония мостовых на мою голову - Анна Игоревна Рудианова

здесь поселился? — Стас внезапно оказался рядом с Давидом. И да, он был выше ростом, шире в плечах. Но всё равно опять проигрывал Давиду в силе характера.

Хворь и не думал отвечать на претензию.

Сложил руки на груди и подбородок задрал выше ушей:

— А с чего вдруг такие загоны? Ирина — девушка взрослая, она сама решает, с кем ей жить.

— Да ты чего?! Ира неприкосновенна! — вмешался Бомж, чем меня опять повеселил. Вот уж кому моя натура вообще никогда не была интересна. Он с Ольгой встречался уже три недели. — Ты заканчивай девочке мозги клепать! Она клёвая! Мы не дадим её обижать!

А кто вообще сказал, что меня обижают?!

— Она наивная и только из жалости тебя пожить пустила, — продолжал гнуть Карпов, наступая на Давида.

И вот это мне совсем не понравилась. Бросила к ёжикам все эти пакеты и поспешила на разборки.

Присмотрелась, а в коридоре Давид уже расчёсывается. Да, своей чёрной страшнющей расчёской! И откуда только достал?! Я-то думала, она у него потерялась, зря надеялась!

— Это только тебя из жалости пускают, а меня жалеть незачем! — И лицо такое предвкушающее, будто Давид намеренно провоцирует Карпова на драку.

А в драке я его уже видела. Нельзя ему драться, всю группу замочит.

Схватила телефон, высоко подняла руку и заверещала:

— Так, ребятушки, вечерина отменяется, у меня батя вернулся, сейчас родственников в гости ведёт. Срочно меняем дислокацию. Я чуток позже подгребу!!! — пакеты в зубы Карпову сунула и выставила друзей за дверь.

Пусть остынут немного. Остальная группа за Стасом с Хворем быстренько на улицу вытекла.

Я села у двери и выдохнула, гадая, может, надо было Давида в туалете запереть?

Снаружи заскреблись.

Ну, кто б сомневался!

Хворь вернулся.

С видом побитой собаки стоял в коридоре и грустно смотрел на меня.

— Ты, блин, чего делаешь? — Я его, конечно, пустила, но больше всего на свете хотелось придушить.

— Ничего, — с самым невинным видом ответило это невероятное существо. И серыми глазами похлопало. Хлоп-хлоп. Сволочь!

— Ты угрожал моим друзьям!

— Когда это? — И опять: хлоп-хлоп.

Г-р-р-р, так бы все реснички и повырывала!

Ну Давид, ну гад!

— Ты расчёсывался! — Ткнула его пальцем в грудь.

Он понял, но продолжал нагло отрицать очевидное:

— Так это не угроза. Я немного нервничал. — Показал мне расчёску и провёл ей по пепельным вздыбленным волосам.

У меня аж пот между лопаток выступил. А сейчас-то что его разозлило?!

— Да вот и сейчас, — сказала я пересохшими губами. — Дав, отдай расчёску!

— Это даже не ТА САМАЯ расчёска! — с обидой ответил парень. Но оружие не сдал, даже не дал осмотреть, а спрятал обратно в карман.

— Отдай! — я налетела на него, пытаясь отобрать опасный предмет.

А Давид прижал меня к себе, обжёг горячим дыханием и поцеловал.

ГЛАВА 25. Ни мыслей, ни скрежета

Давид Хворь

Когда Ира злится, губы её сжимаются в тонкую полосочку, пирсинг гневно сверкает, а волосы встают дыбом, точно шерсть у кота.

Когда Ира волнуется, её глаза становятся огромными, круглыми. Сладко-карими, как патока в расплавленном сникерсе. И даже ореховые тени можно разглядеть. Ресницы почти касаются бровей, а рот чуть приоткрывается.

Перед этим нельзя устоять.

Сладость перемешивается с кислотой чипсов и горечью алкоголя.

Была бы возможность, Давид бы запретил ей пить совсем. Её ванильный вкус намного лучше, чем эта заспиртованная бодяга.

Нельзя портить ни на секунду.

Сухие тонкие волосы сминаются под ладонями. Она выливает на них слишком много дешёвого ополаскивателя. Нежные и ломкие, такие, что страшно прикоснуться.

Но Давид уже не контролировал себя.

Руки обхватили узкую талию, притянули к себе, не дали вырваться, нащупали два едва заметных углубления в основании спины.

В ней всё прекрасно, даже её бесячий пирсинг и фиолетовые волосы. Они почему-то перестали делать её страшной. Наоборот, Давиду хотелось лизнуть серёжку в брови, зарыться носом в яркие пряди и никогда не выплывать из нежного ванильного аромата. Приторного, кружащего голову.

Хотелось поцеловать каждый разноцветный ноготок! Какие у неё красивые руки! И глаза! А особенно улыбка.

Когда Ира улыбается, на её щеках появляются ямочки. Неглубокие, озорные, а глаза по-лисьи хитро прищуриваются. И улыбка такая добрая и открытая, словно Ира за спиной прячет ангельские крылья.

И даже если ошибёшься, она простит.

А Давид очень боялся накосячить.

Но каждое ответное движение говорило о том, что он всё делает правильно.

Ира сняла с него очки и потянула к себе в комнату, позволила задрать тонкую маечку, прикоснуться к идеальной впадинке пупка, провести по ней языком. Увидев её всего лишь раз, Хворь каждый день представлял, какая она на вкус.

Сегодняшний день окончательно свёл Давида с ума.

Победа на конкурсе вскружила голову. Отец, конечно, не явился на открытые соревнования. Но Давиду он был уже не нужен. Главное — восхищение, с которым на него смотрела Ира. Блеск её глаз и гордость, сквозившая в улыбке. Её радость, когда им вручили грамоту и медаль.

Будто Давид готовился и старался исключительно для неё, чтобы Ира почувствовала себя победительницей, чтобы обняла его на виду у всех. Не притворяясь, а по-настоящему.

А ведь Давиду казалось, что он учится и побеждает только для себя.

И уж точно не для того, чтобы Синицына собрала тусу у себя, обрадованно сообщив всем и каждому, что у неё нет дома отца и можно отметить!

Как Давид бесился, когда Ира весь вечер улыбалась гостям, как ему хотелось, оторвать голову этому Карпову, который, сука, знает Синицыну бесконечно дольше, чем он сам. Да как он посмел её трогать?! С какой стати такой дружбан? У него же на морде написано, что он готов её затрахать до полусмерти, только б разрешила! Да ему горло перерезать мало за такие мысли! Нельзя девушкам приличным с ним общаться!

Почему Ира с ним такая добренькая? С какой стати хлопает по спине?! Прикасается? Она со всеми такая милая? Почему улыбается всем подряд?

Когда должна быть только с Давидом, только его?

Она же так привлекает к себе внимание!

Почему она не может быть обыкновенной, простой, серой, как и он сам? Как Давид? Прятаться вместе с ним в тишине. Не встречаться с другими людьми?

Только с ним.

В голове раздался скрежет, сминающий мысли в единый ком, набросившийся на сознание Давида.

Что за