Симфония мостовых на мою голову - Анна Игоревна Рудианова

— Тогда точно — гей.

Папа передал мне шоколадку. А когда я отрицательно покачала головой, достал пачку ванильного зефира. Это он купил специально для меня. Знает мою страсть.

Обожаю своего батю!

— А даже если и гей, па, он мне нравится.

— Ну значит, он будет твоим. Чуток подожди. Ты у меня офигеть какая красивая и самая лучшая! — Папа обнял меня, прижал тепло-тепло и поцеловал в макушку. Я расплылась в улыбке.

О да! Я самая офигенная! Да, дедовский клёвый сленг. Обожаю, когда батя корчит из себя молодого.

— Па-а-а-а-а, я не могу ждать, мне уже девятнадцать! — пожаловалась ему, запихивая в себя третью зефиринку. Сладкую в меру и прекрасно белую. — А вдруг это первый и последний парень, в которого я по-настоящему влюбилась!

— Ты в прошлом году о Максиме так говорила.

— На этот раз всё серьёзно.

— Конечно, дорогая, — безропотно согласился папа. — И я даже не против его кандидатуры. Готовит он хорошо. Попробуй дать ему шанс поухаживать за тобой.

— Что?

То есть до этого мы чем занимались?

Папа пересел ровнее, поправил съехавшую набок косуху и принялся объяснять:

— Ну, твои обычные парни, они сильные, решительные. А Давид, он, кажется, воспитан немного по старинке. Он может не решиться на активные действия до свадьбы.

— Да он до похорон моих на них не решится! Я боюсь состариться девственницей! За всё время, что он жил у меня, ни одной попытки прикоснуться! Да он каменный, что ли? Уж каких я только шортиков ни носила!

— Вот именно. Не дави так сильно. Дай ему шанс побыть мужиком.

— И как? Я ко всему готова.

Батя нахмурился, видимо, размышляя, когда успел воспитать такую решительную дочь. Заглотил последние конфетки из красной коробки и выдал:

— Сделай вид, что тебе нужна помощь, и посмотри на реакцию.

ГЛАВА 27. Дорогу ненависти и злости

Давид Хворь

Возвращаться в отчий дом с видом побитой собаки — худшее испытание для любой гордости.

Надменное лицо отца и понимающая улыбка матери. Нет, женщины, которую он считал своей матерью.

Давид стиснул зубы.

Разговор должен состояться. Хватит от него прятаться. Жаль, он не сможет после него улететь на другой конец страны.

Хворь ведь собирался опять довести отца. Только уже до той стадии, когда он начнёт говорить.

— В кабинет, — скомандовал Моисей Львович. Карие глаза строго сверкнули из-под густых бровей.

Мороз пополз по позвоночнику, и Давид чуть не сбежал обратно к Синицыной. У неё так хорошо, тепло, безопасно…

Лев выглянул из комнаты и, со страхом зыркнув на отца, спрятался обратно. Мать отвела глаза.

— Ты лишаешься личных денег, спонсирования в учёбе и летнего отдыха. Также тебе запрещено общаться с этой странной твоей птицей, — перечислял отец, расхаживая по кабинету.

— Ирой? Она-то здесь при чём?

— Я навёл справки, успеваемость у девочки ниже среднего. Она нищая, дочь пьяницы. Психолог думает, что она провоцирует у тебя приступы агрессии.

Давид выдохнул. Отец ходил к его врачу.

Он расспрашивал об Ире в вузе.

Только отец вызывает в Давиде агрессию и больше никто!

— И самое главное, Люда нашла в твоём столе эту гадость! Как она к тебе попала?! — отец взмахнул перед носом Давида пожелтевшими страницами. Старая бумага рассыпалась в сильных руках отца и белым снегом падала на ковёр.

Они рылись в его комнате, в его вещах!

Он запер дневник в секретном отделении в столе вместе с записями о призраке и сломанными иркиными очками.

Да насрать вообще на всё, что будет дальше!

— Как замешана моя мать в убийстве Таисии Никифоровой?

Отец кашлянул, будто подавился, и уставился на Давида. Но тот и не думал опускать взгляд. В душе́ бушевала тьма. Он почти ничего не видел перед собой. Только строчки со страниц:

«Я хочу её убить!»

«Я хочу Таисию Никифорову убить!»

— Твоя… биологическая мать была ненормальной. Она спрыгнула с крыши и умерла! Всё. Конец. Никак ни с чем она не связана! — выдавил из себя Моисей Львович.

— Но это произошло в один день и в одном месте!

— Да пожалуйста! Анна постоянно делала странные вещи. Прямо как ты! И она вполне могла убить человека! — психанул отец. Голос его насытился злобой и ненавистью. — Поверь, она с мозгами не дружила. Но я очень её любил! Пока она не ввязалась в убийство!

Каждое слово будто приговор для Давида и его матери.

Ненормальный.

Псих.

Убийца.

— Ты не можешь быть в этом уверен, — упрямо покачал головой Давид.

— Я уверен, что она тоже стала жертвой маньяка. Пусть этот мудак сидит и не выпендривается!

— Но я знаю, что убийца до сих пор на свободе! — сорвался на крик Давид. Сжал в кармане рукоятку расчёски.

— Не лезь! Маньяк умер вместе с твоей матерью!

— Расскажи, как всё было!

Отец размахнулся и ударил по рёбрам. Резко, точно. Но Давид не почувствовал боли. Он столько дней напролёт думал о том, чего же на самом деле боится. И понял, что точно не боится отца.

Есть на свете вещи пострашнее.

— Мойша, успокойся! — мать, обычно не влезающая в разборки между отцом и сыновьями, неожиданно влетела в кабинет и повисла на руке мужа. В домашнем халате, растрёпанная, совсем на себя не похожая. — Он же только что вернулся! Вдруг опять…

— Да пусть бьёт, мне всё равно! — Давид отдёрнул рубашку. Прислушался к себе. Внутри скрежетало неугомонное «Убей её!!!», ставшее уже почти привычным.

Чувство беспокойства и страха отступило, открывая дорогу ненависти и злости.

Отец отшатнулся, заметив потемневшие глаза сына и полное отсутствие радужек. Давид отвечал ему отрывисто, безнадёжно, отчаянно. Решив для себя, что больше не будет прятаться, он бросался прямо под гнев отца, распаляя его.

Моисей Львович от такой наглости разозлился ещё больше. Лупил ремнём, более не сдерживаясь, выплёскивал всю свою ярость и неудовольствие. Вместе с ударами из него исходили слова. Неприятные и обидные:

— Да, она целыми днями ползала по городу и разговаривала с камнями, с домами! Я чуть с ума не сошёл, когда выяснилось, что она статуям пирожки носит, ненормальная! Только бизнес наладил. А она стала бредить какой-то девкой. Преследовала её. Следила. А потом их нашли вместе. Обеих мёртвыми! И больше ничего! Хоть представляешь,