Наследник 5 - Дмитрий Шимохин

— Мне, тетушка, опора на один род не нужна. Я сам по себе сила, — спокойно посмотрел я на нее. — Привезу невесту из-за моря. Из дальней страны. Заморскую принцессу.

— Иноверку⁈ Еретичку⁈ — Инокиня Марфа истово, широко перекрестилась, с ужасом глядя на меня.

— Окрестим. Примет веру православную, никуда не денется, — отмахнулся я. — Подумай сама, какие в том выгоды великие! Брак с чужеземной кровью даст нам международные союзы, новые торговые пути, оружие и надежных союзников. А если и нет, ничего страшного.

Я обошел стол и встал рядом с ее креслом.

— Но главное не это. Главное то, что она приедет в Москву. Без алчных дядюшек и завистливых братьев. У нее здесь не будет никакой поддержки. Ни единого родственника. На нее будут смотреть косо, с подозрением, как на чужачку.

Я усмехнулся, представляя эту идеальную, с точки зрения безопасности, картину.

— И что ей останется делать в чужой стране, среди чужих людей? Ей придется прижаться ко мне. Только во мне она будет видеть свою единственную защиту и опору. Без меня она здесь никто, ее живьем сожрут. Поэтому будет предана семье — нашей семье. Ей придется стать моей тенью, полностью разделять мои мысли и поддерживать мою политику. Она будет верной соратницей и матерью моих детей.

В кабинете воцарилась тяжелая, густая тишина. Тетушка смотрела перед собой невидящим взглядом. В ее душе вековые боярские предрассудки отчаянно бились с безупречной, ледяной логикой абсолютной власти.

Она медленно кивнула, признавая мое превосходство в этой партии.

— Жесток ты, Андрей. И расчетлив, — прошептала она. — Страшно мне от твоих задумок, а ведь понимаю, прав ты. Кругом прав. Заморская так заморская.

Она уставилась в стену невидящим взором, о чем-то задумавшись, а я и не мешал. Только выдохнул, тяжело мне давались с ней разговоры, каждый раз как по минному полю.

— Значит так, слушай меня и запоминай, — властно начала Мария, постукивая пальцем по столу. — Прямо сегодня назначь верного кравчего, чтоб за всем столом твоим следил. Чашников надежных поставь, чтоб ни одна чужая рука к кубку не тянулась. А главное — отведчиков заведи!

— Кого? — переспросил я, хотя уже догадался.

— Отведчиков! Людей, кто перед тобой еду и питье пробовать будет. Чтобы на твоих глазах кусок откусили да сбитень пригубили. И покуда они не проглотят и живыми не останутся — чтоб ни крошки в рот не брал! Понял меня? Без отведывания тебе теперь и дышать опасно!

Ну да, я ж остановился на полумерах, что готовят намоем подворье и сюда несут. Безопасность нужно было выводить на иной уровень еще вчера.

— Понял, тетушка. Спасибо, что носом ткнула. Я и впрямь запамятовал. Сегодня же займусь.

Тетушка удовлетворенно кивнула, откинувшись на спинку кресла.

— Вот и славно.

— Ну, коль мы разобрались, расскажи, тетушка, что на улицах деется, чего слышишь? — спросил я.

Она довольно усмехнулась.

— Улицы гудят, Андреюшка. Гудят так, что колоколов не надо, — с нескрываемым удовольствием доложила она. — Я ведь каждый день на паперти милостыню раздаю. А нищие да юродивые, они за копеечку малую да за кусок хлеба все донесут. У них уши везде.

Она наклонилась поближе, понизив голос, хотя в кабинете мы были одни.

— Скоморохами да песенниками каждый алтын сполна отработали! На всех торгах, на площадях да по кабакам ватаги распевают о славном князе Старицком. А уж после службы…

Тетка благоговейно перекрестилась на красный угол.

— Когда ты святыни патриарху передал, только и разговоров на посадах было, что о Божьих дарах да о грядущем Земском соборе. Люди прямо говорят: сам Господь князю Старицкому благоволит! Так что почва для Собора у тебя вспахана да удобрена, племяш. Сей — не хочу.

— Это славно. — Я искренне улыбнулся, чувствуя, как тяжелый камень падает с души. — Значит, не зря старались. А сама-то ты как, тетушка? Как тебе живется?

— Ох, и не спрашивай! — в сердцах махнула она рукой. — Спасу нет от этой… Нагой!

Я удивленно приподнял бровь:

— Ведет себя и вправду будто ровня нам… Даже голову не клонит, все фыркает…

Я слушал эти по-бабьи ворчливые жалобы, и на моем лице сама собой расплывалась широкая, искренняя улыбка.

— Не гневайся, тетушка, — мягко произнес я, накрывая ее сухую, унизанную перстнями ладонь своей. — Потерпи немного. Даю тебе твердое слово: как только Собор пройдет, я эту проблему решу. Ушлю Нагую куда-нибудь подальше с глаз твоих. Скажем… в Горицкий монастырь на Белоозеро. Там места глухие, комариные, самое то для смирения гордыни. А ее светлые покои тебе отдадим. Будешь полноправной хозяйкой.

Глаза тетки мстительно блеснули. Ей эта перспектива явно пришлась по душе.

— Хорошо. — Она довольно кивнула и, кряхтя, поднялась с лавки. Расправила тяжелые складки своей черной рясы. — Пойду я.

Она шагнула ко мне вплотную и размашисто перекрестила.

— Спаси и сохрани тебя Господь, Андреюшка. И помни, о чем мы толковали. Первым делом — отведчиков поставь. Чтоб ни глотка без их пробы! А как разберешься с этим, зови своего болтуна.

— И тебе всего доброго, тетушка. И спасибо за все, — искренне ответил я.

Тяжелая дубовая дверь за теткой закрылась, отсекая меня от политических интриг и монастырских дрязг. Я остался один в тишине кабинета. Начало дня выдалось тяжелым, жрать хотелось неимоверно.

— Эй, кто там! — крикнул я в приоткрытую дверь. — Накрывайте в малой трапезной! Да позовите ко мне дядю Олега, Елисея и Прокопа. Живо!

Спустя час малая трапезная палата, скрытая от посторонних глаз и ушей, наполнилась густым, дразнящим ароматом.

Стол, однако, был накрыт истинно княжеский, не терпящий суеты. Слуги бесшумно, стараясь не отсвечивать, метали на вышитую скатерть истекающую золотистым жиром стерляжью уху, блюда с жареными перепелами и тетеревами, пузатые кулебяки, в которых слоями томились мясо, рыба и грибы. В тяжелые кубки полился густой, выдержанный годами мед и терпкое, рубиновое вино.

Я же оглядел это пиршество, и в голове проскочили слова тетки о кравчем и отведчиках.

— Ну, — усмехнулся я, поднимая кубок. — За то, что живы будем!

Дядя Олег с удовольствием приложился к меду, крякнул, утер усы тыльной стороной ладони и, отломив здоровенный кусок горячего пирога, вдруг расхохотался. Да так, что чуть не поперхнулся.

— Ох, племяш, не могу…