Крылатая война 1915. Книга 2 - Антон Дмитриевич Емельянов

class="p1">— А чем точнее мы летаем, тем больше возможностей. От того, чтобы убрать лишний бензин и облегчить самолет, до возможной спасательной операции. Или совместной атакующей…

— Давайте доработаем всё! — Ткачев выслушал нас и принял взвешенное командирское решение. — Опробуем, посчитаем, а я постараюсь запустить еще и в 19-й с 20-й эскадрильях. Если наши итоговые показатели еще больше вырастут, то Александр Михайлович не то что на ваш шантаж пойдет, он все наши пожелания официально в уставе Российского императорского военно-воздушного флота закрепит.

— То есть нам разрешили летать парами? — уточнил я.

— Да.

— И все эксперименты с картами тоже одобрят? — в голосе Орлова мелькнуло что-то странное. И я только сейчас осознал, что он все это время боялся, что эту инициативу зарубят, и вся та помощь в организации вылетов, которой он занимался, окажется никому не нужна.

— Именно. Вы очень хорошее слово подобрали — эксперименты. Великий князь Александр Михайлович тоже посчитал, что мы ими занимаемся, но занимаемся не во вред, а хорошо и с пользой. Поэтому 21-й авиаотряд с 8 сентября 1915 года будет официально называться экспериментальным.

К этому моменту к нам успели подтянуться и остальные пилоты — понятно, почему Ткачев выдал эту новость именно сейчас. Заодно он и остальные плюшки обозначил. Орлову за разведку выдали Георгия, и что забавно, Маркову и Гусеву в свою очередь их награды достались за спасение графа, отчего тот покраснел и даже немного шипеть начал. А вот самым счастливым оказался Микаелянц — ему наконец-то присвоили звание прапорщика!

И, на мой взгляд, совершенно справедливо: да, он не творил каких-то невероятных подвигов, но задачи по разведке до конца доводил чаще, чем кто-либо еще. Когда мы вместе летали или недавно — все вернулись после столкновения с «Фоккерами», а он единственный, кто обошел врага и проскользнул за линию фронта. В общем, по званиям мы начали уверенно догонять остальные авиаотряды, и пока единственным не офицером у нас остался Гусев. Тот тоже это понял, нахмурился, но вроде бы обиды не затаил.

— Ничего, завтра полетим с ракетами да в парах, — подбодрил я его, — точно пару немцев собьем! И тебя прапорщиком сделаем!

Гусев хотел сначала что-то возразить, но потом только рукой махнул.

* * *

Вечер. Я закончил с подготовкой «МИКа» к завтрашнему вылету еще два часа назад. С картами полностью доверился Орлову, и теперь оставалось то единственное, что мог сделать только я сам.

— Может, не надо? — спросил я в пустоту.

— Надо, — ответила пустота, и я снова уставился на лежащий передо мной лист бумаги.

Итак, мне надо написать письмо германской принцессе. Написать так, чтобы его пропустили, чтобы не вляпаться в продолжение этой истории и, главное, чтобы все это не сказалось на моей будущей репутации. Думай, Ваня, думай! А если, как и с полетами, воспользоваться какой-то идеей из будущего? Что-то на грани, чтобы пройтись по всем «чтобы», что передо мной стоят. Кстати, учитывая мою недавнюю безграмотность, одна история прямо-таки просит обратить на себя внимание.

Я подхватил новый лист бумаги и начал аккуратно выводить.

«Есаул Ткачев сказал што я должен написать в ответ на ваше письмо все што я думаю и чуствую севодня и все што чуствовал когда мы встретились в первый рас…»

Да, я взял за основу начало рассказа «Цветы для Элджернона», которое пишет мышонок, только-только обретший разум в результате эксперимента[1]. Очень даже годное сравнение для того, кто впервые должен заявить о каких-то чувствах. Как когда-то говорили мне на уроках литературы, форма должна соответствовать содержанию. А то, что из-за топорности исполнения и очевидной безграмотности в итоге кто-то посмеется и перестанет играть в эти игры — так мне только того и надо. Еще и всем на будущее напомню, что я выходец из низов.

Хороший же план? Я зевнул, мозг в конце дня работал уже с трудом, но я все-таки довел дело с письмом до конца. И даже нашел солдата, что должен был передать его дальше Ткачеву. А теперь спать! Я дошел до кровати, рухнул, хорошенько выспался и был даже в прекрасном настроении, пока на свежую голову не осознал, что же именно вчера натворил.

Только бы никто не решил, что это та-а-а-а-ак романтично!

[1] Там тоже особенность в том, что текст идет с ошибками.

Глава 13

В первый день после возвращения Ткачева мы слетали… И вернулись без каких-либо происшествий. Вот все три двойки вышли на свои маршруты, пролетели их туда-обратно, и немцы даже не подумали дать нам бой. Я даже расстроился. От того, что не проверил в бою свои новые навыки, и еще немного от того, что опять проехался на брюхе «МИКа» при посадке.

— Ха! Я так и знал! — прибежал ко мне сразу после этого Лукьянов и нырнул под самолет.

— Что знал?

— Что вы опять… Аэроплан ломать будете.

— Ничего я не ломал!

— Ну, не со зла, я понимаю, но ваши посадки… Про них уже легенды начинают ходить.

— Не может быть!

— Может! И как механик…

— Помощник механика.

— Как механик! Меня, между прочим, тоже повысили! В общем, это скольжение я заранее предусмотрел.

Я спрыгнул на землю к Лукьянову и действительно обнаружил на самолете незамеченную до этого доделку. Тот воспользовался тем, что на «МИКе» нижние лонжероны идут из цельного дерева, и еще больше усилил их, добавив снизу несколько полосок из алюминия, что и сыграли роль полозьев. Всего пара килограммов лишнего веса, но зато во время моего заезда на пузе самолет так ни за что и не зацепился, и ничего не сломал. По факту нам теперь только и останется, что поменять стойки шасси.

— Надо будет попробовать сделать их не жесткими, — погрузился в размышления Лукьянов. — Заложим свободный ход хотя бы градусов на десять и разопрем пружиной. По идее, такая конструкция сможет погасить хотя бы часть ударных нагрузок.

— Хорошая идея, — согласился я и задумался о том, что мои жесткие посадки невольно стали причиной развития еще одной важной части для любого самолета. И это точно не будет лишним: если вспомнить, как работали шасси на «Фоккере», то там точно были какие-то хитрости. И касание земли получалось мягче, и пробег короче. В общем, лишними новые колеса точно не будут!

Следом за мной тем временем приземлился Микаелянц, а потом почти одновременно подлетели к аэродрому пары Божич — Марков и Гусев — Ткачев. И да, несмотря на просьбы Мамаева допустить его до боевых операций,