Казачонок 1862. Том 9 - Сергей Насоновский

Конюшню на отрядном базу я обошел лично. Новая постройка показала себя отлично. Стены не повело, крыша не подтекала, в денниках сухо. Кабардинки наши стояли в тепле. Они и на вольном выпасе зиму пережить могут, порода такая, а тут у них почти санаторий, как в моей прошлой жизни.

Мирон, которого я случайно встретил, решил пройтись со мной. Оглядел свое творение и только хмыкнул.

— Я ж говорил, сладим. Не дворец, а гляди, Гриша, как гоже вышло!

— Любо, Мирон, благодарствую, — улыбнулся я.

Пришлые тоже успели до холодов завершить основные работы, так что мерзнуть не станут. Конечно, жить им эту зиму придется скученно, потому как хат на всех заложить не успели, да и не собирались все и сразу. Но, как говорится, в тесноте, да не в обиде.

Жизнь вошла в обычную колею. Утром усиленные тренировки, днем хозяйство, потом занятия с моими парнями. Казалось, все наконец-то устаканилось. Пока первым тревожным звоночком не прозвучал дедов кашель.

Поначалу я не придал значения. Ну кашлянул старик пару раз за столом, прикрыл рот кулаком, на вопросы отмахнулся. В его возрасте такое не редкость. Потом кашель стал глубже, будто из самой груди вырывался. Вот этот звук мне уже не понравился.

— Дедушка, тебе лечь надобно, — сказал я на третий день, когда он после приступа аж побледнел.

— Сам поди полежи, Гриша, — огрызнулся дед Игнат. — Мне покуда еще не время.

— Время не время, а кашель у тебя плохой.

— Не суетись, Гришка. Простыл малость, вот и все. Чаю с медом попью, и как рукой сымет.

Спорить с ним было гиблое дело, он упертый, как старый пень. Пелагея Колотова тоже пробовала на него насесть. Сготовила какой-то отвар, поставила перед ним чашку, велела пить горячим перед сном. Дед понюхал, скривился, будто ему помои поднесли.

— Пелагея, ты меня лечить или калечить решила?

— Пей, Игнатий Ерофеевич, — хохотнула она. — Да на печь полезай, спину погрей.

Дед выпил, но в постель все равно не лег. Еще два дня держался на ногах, хорохорился. Выходил во двор, проверял хозяйство, ворчал пуще прежнего. А потом однажды утром не поднялся.

Вот тогда мне стало по-настоящему страшно. Я зашел к нему в комнату и увидел, что дед лежит на боку, укрывшись тулупом. Лицо серое, губы сухие. Дышит тяжело, с сипением, даже прислушиваться не надо.

— Дедушка, ты как? — тихо позвал я.

— Чего шепчешь? Не помер покуда! — Он приоткрыл глаза и закашлялся.

— Вот именно что покуда, — буркнул я, садясь на край кровати. — Шутки кончились. Лежи и вскакивать не вздумай.

Он не ответил. Видать, тяжко было даже огрызаться.

Я заварил ему сушеной малины с медом, добавил разных травок, остудил и напоил старика. Почитай, с ложечки пришлось.

Когда сидел рядом, глядя на его вздымающуюся грудь и слушая неровное сипение, меня вдруг накрыло. В памяти всплыл совсем другой дед. Не Игнат Ерофеевич, а тот незнакомый старик из моей прошлой жизни. Его сухая рука на моем запястье. Ключ на шнурке. Старый сундук и шашка в ветхой холстине.

«Кровь!» — прохрипел он тогда.

Я будто снова увидел три точки на его руке и проверил свои. Никуда они не делись. Вспомнил, как кровь впитывалась в клинок, потом вспышка, удар и темнота.

Перевел взгляд на деда Игната. Он уснул или пытался уснуть. Лицо осунулось, борода растрепалась, но даже сейчас в нем оставалась та самая крепость, которая не давала назвать старика беспомощным.

Мне вдруг подумалось, что дедушку можно посвятить в мою тайну. Рассказать, что два года назад я переместился в тело его внука из далекого будущего. Что совершенно незнакомый мне дед, до боли похожий на Игната Ерофеевича, передал мне родовую шашку Прохоровых и своей непонятной магией закинул в этот мир.

Рассказать хотел, но передумал и промолчал.

И, надо сказать, правильно сделал. Дед Игнат не помер, а оправился. Мало-помалу пришел в себя и уже дня через четыре сидел за общим столом, пил чай и дымил своей неизменной трубочкой.

Вроде все обошлось. Старик снова ворчал, иногда по привычке, иногда по делу. Но я в тот миг осознал, что время неумолимо. Дедушка Игнат хоть и крепок, а все равно не вечен. Придет срок, и он оставит меня одного.

А тут еще из Ставрополя прилетела весточка. Тайное послание от Даши, родной сестренки Наташи Загорульской.

Я насторожился еще до того, как развернул лист. Адрес выведен аккуратной женской рукой, но почерк на Натальин не похож.

Писала Дарья Алексеевна Загорульская.

С первых строк стало ясно, что дело худо. Наташу собирались выдавать за графа Рубанского. Уже не на словах, а будто все сговорено и случится в ближайшее время. Отец, судя по письму, дал свое согласие на брак. Граф нашел к нему какой-то ключ, скорее всего денежный. Дарья писала, что сестра пока держится, но на глазах гаснет, а самой Наталье ни за что не позволят мне о таком написать.

Дальше письмо походило на роман, какими барышни любят зачитываться. Дарья просила меня приехать прямо на свадьбу, встать перед всеми и громко сказать свое «нет». Тогда брак, мол, не состоится, а Наташа уйдет со мной хоть на край света, потому что грезит только обо мне и другого счастья ей не надо.

Я перечитал это место дважды. Не скрою, приятно было знать, что Наташа обо мне помнит. Да еще вот так, даже потеплело на душе.

А потом пришла злость. Не на Дашу и не на Наташу, конечно. Что взять с восторженных девиц, начитавшихся рыцарских романов? Меня взбесила сама ситуация и та сказка, которую они в сердцах приняли за хороший план.

Ну вот приеду я в Ставрополь. Встану такой влюбленный принц, весь из себя смелый, перед противным старцем-кощеем и скажу громкое «нет». Наташа бросится ко мне, мы вскочим на коня и умчимся в закат. Красиво же, мать перемать.

А дальше что? В сказках дочь короля запросто выходит за крестьянского Иванушку-дурака. Только сказки обычно обрываются на свадьбе. Там не пишут, как они потом жили. Где этот Иван деньги брал, чем кормил жену голубых кровей и не полез ли через год в петлю от ее запросов, чужих привычек, сплетен и унижения.

И Наташа не виновата. Она просто девушка из другого круга. С другими правилами, другим воспитанием, другим будущим, которое