Казачонок 1862. Том 9 - Сергей Насоновский

А я кто? Малолетний казачонок из станицы Волынской. Пусть при оружии, при отряде, с сундуком-хранилищем и с головой старого вояки до кучи. Для их общества я все равно мальчишка с шашкой. Слишком дерзкий, слишком опасный и совершенно неудобный.

Рубанский же не просто старый хрыч с деньгами. Это граф с большими связями в губернии и не только, в судах и канцеляриях, в полиции. У него недавно аж губернский прокурор на посылках бегал, царствие небесное этому упырю. Рубанского нельзя победить тем, что я вдруг появлюсь в дверях и красиво хлопну ладонью по столу. Он после такого не умрет от стыда. Да и от смеха вряд ли. Он придет в бешенство.

Я сел за стол, взял перо и начал писать ответ. Писал долго, старался ничего не забыть, сгладить углы, объясняя, как обстоят дела, по правде. Потом посыпал лист песком, стряхнул лишнее и положил перед собой.

Кажись, вышло неплохо. Рассудительно так, по-взрослому. Но, черт возьми, гадко. Я встал, прошелся по комнате, вернулся к столу. Взял письмо, смял его в комок и бросил в печь.

Пару дней спустя я возвращался домой от Пелагеи Колотовой. Помог вдове поправить забор, заодно гостинцы детям отнес.

Проходя мимо дома вдовы Кравцовой, решил тоже зайти и проведать. Совсем недавно она помогла нам вывести Кривого на чистую воду. Вот я и подумал, авось по хозяйству помощь какая нужна.

У Кравцовой в окне горел свет масляной лампы. Я постучал и, услышав приглашение, вошел.

— Поздорову дневали, Софья Петровна. И вам поздорову, — чуть склонил я голову хозяйке и незнакомому казаку.

Он сидел за столом. На вид лет тридцать, может, чуть больше. Плечи широкие, шея крепкая, лицо обветренное. Усы темные, коротко подстриженные. На правой щеке старый рубец, кажись, от сабли или шашки. Руки лежат на столе спокойно, но сбитые костяшки я сразу приметил. Бывалый казак, не паркетный шаркун, сразу видать, точно уж не торгаш и не лавочник.

Софья Петровна приподнялась мне навстречу.

— Слава Богу, Гриша, заходи. Гость вот ко мне заглянул, давний знакомец Семена.

Казак повернул голову и смерил меня взглядом с прищуром.

— Так это и есть тот самый Прохоров? — спросил он басовитым голосом, с ленцой и насмешкой. — Слыхал, слыхал. Бают, казачата нынче пошли такие, что и спасу от них нет.

— Доброго здравия, — я чуть наклонил голову.

— Ишь ты, вежливый какой, — усмехнулся он. — А по станице про тебя иначе говаривают. Будто больно горяч ты, и коли не по нраву, так сразу шашкой наотмашь. Али врут?

— Не начинай, — недовольно глянула на него Софья.

— Да я-то что? — Казак развел руками.

Мне очень захотелось съязвить и ответить погрубее, чтобы тот не хорохорился. Но я подумал хорошенько и в бутылку лезть не стал. Сказал, что только проведать зашел, а теперь пора домой. За стол с ними садиться не стал.

На другой день я встретил Софью Петровну на улице. Она несла две тяжелые корзины, и те так оттягивали руки, что смотреть больно было. Морозец за ночь прихватил хорошенько, поскользнуться раз плюнуть. Я без разговоров перехватил груз.

— Благодарствую, Гриша, — сказала она, чуть запыхавшись. — Ох, не те уж руки стали.

— Нормальные у вас руки, Софья Петровна. В самый раз.

Она улыбнулась, а я сам не знаю отчего вспомнил вчерашнего казака с рубцом на щеке.

— А вчерашний ваш гость кто такой? — спросил я между делом. — Не видал его прежде.

Софья Петровна чуть смутилась. Кажется, даже взгляд отвела. Мне бы тут сообразить. Нормальный человек понял бы сразу, но нет, я же сыщик великий: пока носом не ткнут, не успокоюсь.

— Кузьма Блинов это, — ответила она. — Тридцать третий год ему пошел. Со службы только вернулся. На действительной был, почитай, четыре года дома не показывался.

— Блиновы? — переспросил я.

— Из наших, волынских. Только дом у них почти пустой остался. Родители у Кузьмы давно померли. Своей семьи нажить не успел, бабка одна осталась. Вот к ней он теперь и вернулся.

— Неужто до тридцати лет жениться не сподобился? — спросил я, и правда удивляясь.

Софья Петровна вздохнула, слегка улыбнулась.

— Молодой ты еще, Гриша. По-всякому ведь случается. Была у него зазноба, нравилась ему одна девка, лет десять назад или даже больше. Аксинья Шестакова. Хорошая была, тихая. Только Кузьма тогда сирота почитай, ничего за душой не имел. Не решился свататься, сперва хотел в люди выбиться. А Аксинью за казака выдали из Боровской, за Федота Князева. Увез он ее к себе в станицу. Кузьма после того будто закрылся. Девок станичных стороной обходил. А теперь вот вернулся, перевели его на внутреннюю службу. В Волынской теперь жить станет.

— А к вам-то он чего заглянул? — ляпнул я и тут же понял, что сморозил глупость.

Софья Петровна смутилась еще сильнее, даже кашлянула, прикрыв рот рукой.

— Да… он же с Семеном моим покойным дружбу водил. Не знал, когда вернулся, что его уже нет в живых. Вот и зашел проведать, а вышло, что друга помянуть.

Вот ведь дубина стоеросовая. Баба хорошая, одинокая, вдова. И казак вернулся со службы, тоже один как перст.

— Простите, Софья Петровна, — сказал я. — Не мое это дело.

— Ой, Гриша, взрослый ты стал, а ума в этих делах, похоже, еще не нажил.

— И то верно, — виновато пожал я плечами, чуть улыбнувшись.

Дай Бог ей счастья с Блиновым, если у них сладится. А я, дурень, в следующий раз сперва подумаю, прежде чем лезть с расспросами.

***

Прошла седмица. Я уже успел выбросить из головы и Кузьму Блинова, и тот разговор с Софьей Петровной, за который мне, признаться, было стыдно. Дел по хозяйству хватало, занятия с отрядом никто не отменял. Парни окрепли, и результаты радовали не только меня, но и Березина. Да и Феофанович, у которого мы продолжали появляться регулярно, отметил успехи моих башибузуков.

В этот раз к Кравцовой я заглянул по делу. Был у кузнеца Соколова, и тот попросил занести вдове петлю на калитку. Ничего особого, думал заскочить на минутку и домой, дел хватало.

Вот только дверь открыла не Софья Петровна. На пороге стоял Кузьма Блинов в исподнем и со слегка растрепанными волосами. В руке он держал ковш с водой и, не обращая