Казачонок 1862. Том 9 - Сергей Насоновский

— Шагай, Кривой, не кочевряжься.

До правления мы вели его все вместе. Со стороны, наверное, выглядело странно: пятеро мальчишек тащат связанного, расхристанного казака лет сорока.

На нас оборачивались станичники. Кто-то крестился, кто-то шептался. Бабки на лавке заохали. Федьку по дороге приходилось подгонять, придавая ускорение. Он весь путь то ругался, то скулил, а под конец, как мне показалось, даже заплакал.

Благо Строев был на месте. Ленька по моей просьбе зашел к нему доложить о случившемся, и вскоре Гаврила Трофимович вышел на крыльцо.

Я рассусоливать не стал. Выложил все свои догадки прямо при Федьке. Он запираться тоже не решился, тем более во дворе сам уже лишнего наболтал. Доказательств его вины хватало.

Федьку оставили ночевать под замком, в холодной при правлении. А я, признаться, долго не мог успокоиться. Дело вроде сделали, виновного взяли, он признался, а все равно внутри скребло.

— Гаврила Трофимович, — сказал я уже перед уходом, — как бы с перепугу на себя руки не наложил.

— Этот? — усмехнулся он. — Не повесится. Такие слишком жизнь любят, а совести вовсе не имеют. Я ж Кривого давно знаю.

Я спорить не стал и отправился домой.

День прошел сумбурно. Все думал о той дохлой кошке, Хромовых и остальных пострадавших. Советы наши с Семеном Петровичем, кстати, хорошо помогли. Люди еще не поднялись полностью, но хотя бы риска смерти не было, и то хлеб.

Хромовых я тоже проведал. Убедился, что скоро уже оклемаются. Мальцам принес по леденцу и через мать передал, потому как оба спали.

Утром случилось то, о чем Строев еще вчера догадывался. Федька вел себя дерзко. Похоже, за ночь придумал, как будет отбояриваться, и теперь собрался все отрицать.

Но круг уже назначили, и собрался он как положено, настроение у всех было тревожное.

Казаки разместились на площади перед церковью. Вообще в круг становятся так, чтобы каждый мог видеть глаза товарищей. Слово тут может сказать всякий, пока общее решение не принято. Дед мне рассказывал: если казаков набирается больше двух сотен, то от нескольких куреней стараются выставлять по одному участнику, иногда одного от рода, чтобы правило в глаза глядеть сохранялось.

Казачки с детьми и иногородние из Волынской стояли чуть в стороне. Дело вышло слишком громким, такое не утаишь. Да и нужно было дать станичникам понять, куда дурная голова завести может. Урок, стало быть.

Возле крыльца стоял Гаврила Трофимович. Сегодня на моей памяти впервые рядом с ним не было писаря Дмитрия Антоновича. Зато стояли батюшка Василий и выборные старики, включая деда Игната.

Федьку поставили перед кругом. Сперва он лихо держался, хорохорился, но под гнетом множества взглядов плечи его быстро осунулись.

Соблюдя необходимые приветствия и порядок, атаман начал:

— Круг собран по делу казака Федора Кривого, который обвиняется в мерзком и недостойном деянии.

Среди собравшихся поднялся гомон. Строев тут же приглушил его окриком. Потом рассказал обстоятельства дела, последствия и то, чем все могло обернуться, если бы вовремя не распознали случившееся.

Мне Гаврила Трофимович тоже дал слово. Я высказался обо всем непотребстве в подробностях.

Федька поначалу пререкался, отбояривался как мог. То, что говорил нам с парнями, когда мы его повязали, и то, что успел выдать атаману, он пытался вывернуть наизнанку. Но выходило худо, сам только себя топил и в оконцовке поплыл.

— Не хотел я никого морить! — вдруг сорвался истерично Федька. — Не хотел! Чего вы все на меня уставились, будто я душегуб какой? Думал, вода завоняется, животы прихватит, ну и все. На нужник побегают, и хватит того. Кто ж знал, что детишки Хромовых да остальные так слягут? Откуда мне было знать про то?

— А Бабушкин? — спросил Строев, сжимая кулаки.

— Бабушкин сам виноват, — пробормотал Федька, опустив голову. — Лез не в свое дело. Три рубля, три рубля… будто я целую казну войсковую украл. Грозился бумагами, перед всеми позорить хотел.

— И потому ты решил под шумок его прибить? — спросил я.

— Да не прибить! — выкрикнул Федька, поднимая на меня глаза. — Припугнуть! Ну, может, приложить разок, чтоб язык за зубами держал. А там… Ай… — махнул он рукой.

— Вину свою признаешь? — спросил Строев.

Федька шумно дышал носом.

— Признаю, — прохрипел он наконец. — Кошку я бросил. Выходит, воду я испортил. Бабушкина да пришлых энтих проучить хотел. Но смерти никому не желал, слышите, братцы! — нервно выкрикнул он. — Не желал смерти-то. Не думал я, что так выйдет, простите, братцы!

Кривой опустил голову.

Поднялся гомон. У станичников не укладывалось в голове произошедшее, а Федька стоял посреди круга ссутулившись. Руки у него подрагивали.

Я тоже стоял в кругу. Шагах в пятнадцати за моей спиной держалась пятерка моих башибузуков. Наша работа, по сути, закончилась. Решение теперь за кругом.

Гаврила Трофимович повернулся к выборным старикам.

— Детей едва не уморил, — сказал кто-то из них. — Тут одной поркой не отделаешься.

— И бунт поднять хотел, — добавил другой. — Получись такое, хлебали бы уже все полной ложкой. Неведомо, чем бы такой фортель закончился для Волынской.

— Казака из станицы гнать дело последнее, — хмуро произнес дед Игнат. — Но такие, как Федька Кривой, нам не товарищи. Не место им промеж нас.

— Высечь при народе, — сказал Антип Ферапонтович, седоусый старик. — Чтоб всякий видел, к чему дурная голова привести может.

Жена Кривого стояла поодаль, возле баб. Лицо опухло от слез. Она ловила каждое слово, прикрывая рот рукой. То крестилась, то прижимала руки к груди. Жалко ее было, как ни крути. Дура не дура, а теперь и ей отвечать придется.

Отец Василий тихо сказал старшинам:

— Жену его винить нельзя. Коли не знала да не помогала, казачку под защитой общества оставить нужно.

— Верно, батюшка, — кивнул Строев. — Не ее вина, что Федька дурень и поганец такой, коли не помогала ему.

Федька вскинулся.

— Не трожьте бабу, Христа ради! — хрипло выдавил Кривой. — Она ни при чем, не знала она!

Строев дал слово кругу. Высказалось несколько уважаемых казаков. Предлагали примерно одно и то же, прощения Федьке никто не просил.

Атаман посовещался со старейшинами, сделал несколько шагов в круг и обвел взглядом собравшихся.

— Казаки, — начал он громогласно. — Дело вышло мерзкое, повторяться о том не буду, сказано все не единожды. Потому