Казачонок 1862. Том 9 - Сергей Насоновский

— Значит, не хотели народ потравить?

— А кто его знает, что тот супостат замышлял. Но похоже, кто-то хотел поднять народ на иногородних. Чтобы погромили их, помнишь, как кричали?

— Забудешь тут.

— Чуть не двинули, и, если бы Гаврила Трофимович не поспел, кровь могла пролиться. Помнишь, как Федька Кривой горло драл?

— Тоже заметил?

— А как такое не заметишь? Все слышали, еще и меня пытался обвинить, будто я пришлых выгораживаю.

— И то верно, — кивнул Ленька. — Значит, это кто-то из своих?

— Скорее всего.

— Погано, ежели свой казак такое сделал.

— Очень погано, Леня. Очень.

В случайности я не верил. Что-то тут было не так. Я почесал затылок и глянул на Грекова.

— Слушай внимательно. Ближе к вечеру пройдись тихонько по дворам на этом конце и попробуй узнать, у кого за последнюю седмицу кошка пропала. Черная, скорее всего. Ты ее сам видел.

— А если спросят, зачем?

— Скажешь, что атаман велел. Про меня лучше покуда не говори.

— Добре, сделаю.

— Потом ко мне сразу и дождись, как приеду.

— А ты куда собрался, Гриш?

— К Андрею Михалычу Бабушкину на выселки съезжу. Он старший промеж пришлых мужиков будет.

— Думаешь, он знает чего?

— Есть у меня мысля одна, проверить хочу. Слухи до него всяко донеслись. Да и он первым под удар попадет, если казаки на выселки громить пойдут. Бабушкин далеко не дурак, поговорить с ним надо.

До выселка на Сапсане добрался быстро. Солнце уже далеко перевалило за полдень. У пришлых все так же кипела стройка. Мужики, кажись, даже представления не имели, чем мог закончиться для них этот октябрьский денек.

Возле дома Бабушкина я спешился. Из трубы тянулся дымок, значит, хозяин должен быть дома.

Дверь приоткрылась. Я снова разглядел очки и длинный нос писаря.

— Доброго здравия, Андрей Михалыч. Разговор имеется.

— Доброго, доброго. Ты один? — тихо спросил он.

— Один.

В хате было натоплено. На одном конце стола стояла миска со щами, на другом лежала аккуратная стопка бумаг, рядом перо с чернильницей.

— Слыхали уже? — спросил я.

Он снял очки, протер стекла краем рукава и снова надел.

— Чего случилось, Григорий?

Я рассказал ему о дохлой кошке, колодце и о том, во что все это едва не вылилось. Бабушкин аж с лица сбледнул, сглотнул и сел на лавку. Видно было, картину произошедшего он себе нарисовал быстро.

— Господи помилуй… — наконец прошептал он и перекрестился подрагивающими пальцами. — Значит, это не конец.

— Почему так думаете?

— Потому что знаю людей, Григорий. Если толпа раз завелась, то остановить ее не просто. Завтра опять причину найдут, особенно если не выяснить, что там было на самом деле.

Тут я отметил про себя, что крыса канцелярская крысой, а мозги у него работают дай Бог каждому.

— Потому я и приехал. Думаю, кошку бросили не для того, чтобы казачьи семьи потравить. Кто-то измыслил казаков на вас, пришлых, поднять.

— На нас?

— А на кого же еще? Кошка в колодце, вода испорчена, люди хворают. Дальше кто-то орет, что пришлые виноваты. Потом драка, может, пожар, а виновных уже не найти. Все просто, вот только причина у этого должна быть.

Писарь круглыми глазами посмотрел на меня.

— Да кто ж такое сотворить-то мог?

— Вот это я и хочу выяснить. У вас с казаками в последнее время ссор не было?

Он отвел взгляд, и я сразу понял, что попал в точку.

— Были, значит. Андрей Михалыч, не темните, как есть рассказывайте.

— По-разному бывает, — уклончиво сказал Бабушкин и поморщился. — Был один случай на прошлой седмице.

— С кем повздорить успели?

— С Федором Кривым, — писарь потер ладонью переносицу.

— Рассказывайте все.

— Нанимался он ко мне батрачить, значится. Землю под сарай выбрать, плетень поправить, глины привезти. Работы много, а рук не хватает, сам знаешь. Пришел, значит, сказался человеком служивым, надежным. Только денег, мол, сейчас нет, семью кормить надо, да попросил вперед выдать.

— Дали?

— В том-то и дело, что дал, — Бабушкин скривился.

— Много?

— Три рубля серебром, это деньги немалые. И работы он за них должен был сделать много. Обещался все сладить в срок.

— Дальше что? Клещами из вас тянуть прикажете?

— А дальше он не пришел, — писарь махнул рукой. — День жду, второй, а на третий послал мальчишку спросить. Кривой передал, что нога болит. Потом сказался, что и у себя по хозяйству дел невпроворот.

— Деньги возвращать отказался?

— Еще и накричал на меня. Мол, не хватало, чтобы настоящий казак, герой войны, батрачил у крестьянского писаря, да еще иногороднего. Я тут никто, а он, Федор Кривой, кровь за всех нас оглоедов проливал.

Я потер пальцами висок. Все сходилось.

— Я ему сказал, что подам прошение в станичное правление, — продолжил Бабушкин. — Пусть взыщут по закону. Бумага у меня имеется, да и деньги при свидетеле давал. А он пообещал, что пришибет меня, если я к атаману сунусь.

— Когда это было?

— Четыре дня тому назад, а может, пять. Я после того к вам в станицу не ездил. Решил пока к Гавриле Трофимовичу не соваться, а подумать, как быть.

Я встал и прошелся по горнице.

Федька громче всех орал у колодца. Первым агитировал казаков идти громить выселки. Меня обвинял, а сам, выходит, личный интерес имел: Бабушкина заткнуть и долг в три рубля не возвращать.

Мерзко, но шибко похоже на правду.

Домой я вернулся уже в сумерках. Меня сразу посадили за стол. Я только начал работать ложкой, как в дверях появились Леня, Семен и Данила.

— Ну, братцы? — спросил я. — Удалось чего узнать?

— Нашел, Гриша, кошку нашел, — улыбнулся Леня. — Черная кошка недавно пропала у Дубенко. У тех, что по соседству с Федькой Кривым живут.

— У нашего Кривого под боком, выходит, — медленно протянул я и отложил ложку.

Щи были отменные, с кислой капусткой и мясцом, такие я обожал. А вот аппетит разом куда-то делся. Я прокручивал в голове все, что успело случиться.

— У них, — кивнул Ленька. — Дубенки сказали, кошка черная была, старая уже. Думали, сама куда забилась или