Второй шанс для Лекаря - Алексей Аржанов

день, под вечер, когда я заканчивал обход. Невысокий, плотный человек с брюшком, в потёртом мундире. Выражение лица у него было кислое. Полагаю, как раз из-за того, что он весь испереживался, что я трачу больничные копейки. В руках смотритель держал растрёпанную книгу.

— Господин Салтыков? — голос у него оказался скрипучий. — Фома Игнатьевич, смотритель здешний. Дозвольте на пару слов.

— Извольте, Фома Игнатьевич. Слушаю вас.

Я приготовился. Разговор выйдет не простой.

— Дело такое, — он раскрыл книгу, ткнул пальцем в столбец цифр. — Вы вот извольте поглядеть, что у меня по вашему отделению выходит. Вина хлебного извели за неделю втрое больше прочих лекарей. Корпии без счёту. Я ведь за всё перед советом отвечаю, с меня спросят, куда казённое добро уходит, а я что отвечу? Что лекарь Салтыков склянки на ветер пускает?

Я мог бы осадить его сразу. Чином, повышенным тоном, как сделал бы здешний барин. Да только проку с того вышло бы немного. Скряга упёрся бы из принципа, затаил обиду, и потом всякая новая склянка стоила бы мне войны. Более того, если стану ему грубить, он доложит обо мне ещё выше. И тогда мне уже придётся иметь дело с дворянами.

А это для меня сейчас опасно. Лучше сгладить намечающуюся ссору, но при этом отстоять свою идею.

— Фома Игнатьевич, а вы по другому столбцу посчитайте, — сказал я мирно. — Вот скажите, сколько у нас за прошлый месяц больных от антонова огня померло? От нагноения ран.

Фома Игнатьевич моргнул, не ожидав такого поворота.

— Ну… десятка полтора, может, поболе. На то и больница! Люди мрут. Всегда так было и всегда так будет.

— А за гроб, за саван, за могильщика кто платит? Тоже ведь казна, тоже по вашей ведомости, — парировал я.

— По моей, — нехотя признал он.

— А теперь смекните. Покойник вам обходится дороже склянки вина. Гроб, отпевание, место — всё деньги! И ведь деньги выходят немалые. Поймите, я не пытаюсь с вами спорить. Просто сами прикиньте цифры. Я же тем вином, что вы мне в укор ставите, ровно эти самые гробы и отвожу. Меньше гниют раны, меньше народу мрёт от горячки, меньше вам тратиться на похороны.

— Хотите сказать… — попытался было вставить что-то он.

— Вино грош стоит, а покойник рубль. Где тут расход, а где прибыток, посчитайте на досуге, — посоветовал я.

Смотритель задумался. Принялся считать. Он был скуп, но отнюдь не глуп. Переубедить его раз и навсегда я не смогу. Разок отобьюсь, но в дальнейшем он всё равно будет заострять своё внимание на моих растратах — это уж точно.

И ведь закупать для себя вино с тканью тоже не вариант. И так без гроша в кармане живу. На днях нужно будет обдумать свой план действий. Либо дожидаться новых пациентов, либо искать ещё один источник дохода.

— Что же… Получается любопытно, — протянул он. — Ежели так глядеть… Гроб-то и впрямь недёшев нынче.

Долго же он думал!

— То-то и оно, — кивнул я. — Вы прикиньте по совести, и выйдет, что казну я вам сберегаю. Сберегаю наперёд, оттого сразу это в глаза и не бросается.

— Хитро, — хохотнул Фома Игнатьевич, и в кислом лице его впервые проступило что-то похожее на уважение. — Грамотно считаете, господин Салтыков. Не всякий лекарь так умеет. Ладно. Пишите расход на свои нужды, я пока придираться не стану. Но ежели совет спросит, я на вас сошлюсь, так и знайте. Вечно эта добродетель длиться не может. Кончайте с этим да поскорее.

— Ссылайтесь смело. Но и ваш совет я учту. Благодарю, Фома Игнатьевич, — ответил я.

Он ушёл, и я тут же сделал приятный для себя вывод: вместо врага обзавёлся ещё одним союзником. Но союзником временным. Он может в любой момент передумать — стоит держать это в уме.

Закончив с делами, я задержался в опустевшем коридоре.

Странное чувство охватывало меня всякий раз в этих стенах. Дело в том, что больницу эту я знал ещё из прошлой жизни.

Та, моя «Мариинка», была громадой. Корпуса, пристройки, флигели — всё это вырастет за двести лет вокруг самого изначального здания. А нынешняя больница кажется голой, ещё совсем молодой.

Я прошёл коридор до конца, до окна. За ним лежал пустой задний двор. А в моё время на этом самом месте стоял корпус. И там, на третьем этаже, была операционная, где я отстоял у стола не одну тысячу часов.

Интересно получается… Выходит, я единственный во всём Петербурге человек, кто может, находясь здесь, видеть разом оба времени.

Признаться, это знание меня будоражило и ещё сильнее возбуждало интерес к новому дню. Я отвернулся от окна и пошёл к выходу.

До дома Бутурлиных добрался уже в сумерках.

И едва свернул в переулок, как навстречу мне метнулась маленькая фигурка. Митя. Средний из бутурлинских мальчишек нёсся мне навстречу. Я ещё издали разглядел, что лицо у него мокрое от слёз.

— Михайло Алексеич! — выкрикнул он, задыхаясь, и вцепился мне в рукав обеими руками. — Михайло Алексеич, скорее! Помогите, умоляю!

Я присел перед ним, поймал за плечи. Мальчишку колотило, грудь ходила ходуном, слова застревали в горле вперемешку с рыданиями.

— Тихо, тихо. Отдышись. Что стряслось?

— Там… там… — он давился словами и тянул меня за рукав в сторону переулка, откуда прибежал. — Скорее, пока не поздно! Только вы и можете!

И по лицу его я понял, что мальчишка не шутит и не преувеличивает.

Стряслась какая-то большая беда.

Глава 10

Митя тянул меня за рукав. И бежал он чуть ли не быстрее меня. Перепугался, видимо, не на шутку.

Мы свернули в проулок, потом во двор, а мальчишка всё причитал на бегу. Из этих обрывков я кое-что уже сложил. Они с братом играли. Видимо, в очередной раз били воображаемых французов. В итоге Митя подбил младшего на какую-то отчаянную затею, тот полез, сорвался и теперь лежал, не шевелясь. Подробности Митя рассказать не мог, поскольку мешали слёзы.

— Вот, вот тут! — выдохнул он, обогнув дровяной сарай.

Во дворе, у старой раскидистой липы, на земле лежал Николенька, младший из Бутурлинских мальчишек. Над ним хлопотала перепуганная дворовая баба, причитала и зачем-то брызгала на него водой. Я мягко отстранил её одним движением и опустился на колени рядом с ребёнком.