Второй шанс для Лекаря - Алексей Аржанов

Мальчик лежал в беспамятстве, но дышал, и дыхание его было ровным. Это я отметил первым прежде всего иного, потому что ровное дыхание уже значительно снижало риск наличия тяжёлых повреждений.

Я провёл быстрый, но внимательный осмотр.

Взглянул на голову. Осторожно ощупал затылок, темя и виски. Ни вмятины, ни крови, ни шишки. Заглянул в нос и уши, нет ли там сукровицы, что выдала бы трещину в черепе. Чисто. Приподнял пальцами веки, поглядел на зрачок. Зрачки были ровные, одинаковые, и оба сужались, когда на них падал свет. Голова не пострадала. Мальчишка не приложился о землю темечком. Скорее всего, упал на бок.

И это — очень хорошая новость. По крайней мере, самого страшного не случилось.

— Николенька, — позвал я негромко и похлопал его по щеке. — Николай Петрович. Открывай глаза.

Веки его дрогнули. Он застонал, поморщился и открыл глаза. Казалось, будто он просто спал, а я его разбудил и теперь мальчик спросонья ничего понять не может.

На деле оно примерно так и было. Это обычный обморок. Причём пустяковый. Такой часто бывает у детей из-за испуга или резкой боли. Увечье тут ни при чём. Сорвался, ушибся, испугался до темноты в глазах и обмер. Для ребёнка это нормально, а вот родителей порой такие состояния очень сильно пугают.

— Где… — пролепетал он и тут же сморщился от боли, схватившись за руку. — Ой! Рука!

Ага. А вот и настоящая беда. Правда, и эта беда невеликая.

Левую руку он держал неловко, прижав к себе. И я чётко видел, что в локте она сидит не так, как надо. Я бережно взял и ощупал его предплечье. Кости целы, перелома нет. А вот сустав в локотке выскочил, головка кости соскользнула со своего места. Обычное дело при падении, когда ребёнок инстинктивно выставляет руку или когда за неё кто-то дёргает. Вправляется такой вывих в один приём и, если знать дело, почти безболезненно.

И до чего же всё-таки хорошо, что у мальчишки именно такая травма, а не что похуже. Я ведь не так давно вправлял плечо здоровенному грузчику, и та работа была из тяжёлых. Труд там пришлось приложить зверский.

У грузчика было вывихнуто плечо, а у Николеньки локоть. Это совершенно разные вещи. Плечо держат могучие мышцы, рядом проходят крупные жилы да нервные стволы, и, чтоб поставить головку кости на место, нужна сила, сноровка и крепкие руки, а бедняга при этом орёт в голос, хоть ты тресни.

А тут совсем иное дело. Детский локоток, выскочивший от неловкого рывка, ставится на место мизинцем, одним коротким движением. У лекарей моего века для такой пустяковой беды и название было особое: «Нянькин локоть».

Потому что чаще всего случалась эта травма, когда нянька резко дёргала упрямое дитя за руку. Никакой натуги, никакой силы. А значит, и боли я Николеньке почти не причиню, надо лишь сделать всё быстро и не дать ему испугаться.

— Не реви, герой, — сказал я ему ласково. — Всё у тебя в порядке с рукой. Немного в суставе не туда повернулась. Я её мигом на место поставлю. Гляди-ка лучше вон на брата своего. Смотри, как ты его перепугал.

— В-вижу, — всхлипнул Николенька, задирая голову. — Да только это он сам меня на дерево погнал!

— Да кто ж думал, что ты неуклюжий такой! — обиделся Митя.

Николай хотел было что-то возразить, но не успел. Я специально отвлёк его на брата, воспользовался тем, что всё внимание мальчика ушло на спор. А затем сделал своё дело.

Мягко повернул и потянул его руку, и головка кости скользнула на место с тем едва слышимым щелчком, который для меня слаще музыки. Всё действие заняло мгновение. Мальчик и охнуть не успел, осёкся, удивлённо поглядел на руку.

— А… Как это? — он озадаченно пошевелил пальцами. — Не болит больше!

— Так я ж тебе сказал, мигом всё исправлю, — улыбнулся. — Подвигай легонько. Видишь? Слушается рука. Денёк побереги её, не виси на ветках, и будет как новая.

Николенька глядел на меня с восторгом. Только что было больно и страшно, а тут чужой дядька взял и всё исправил. Будто мальчишка и не падал вовсе.

— Вот это да! — выдохнул он. — Совсем не больно. А Митька говорил, лекари руки пилят.

— Это смотря какие лекари, — усмехнулся я и поднялся, отряхивая колени. — А ты, Митрий Петрович, тоже хорош! Зачем пугаешь брата? Я ж тебе занозу доставал, а ты клевету наводишь.

Митя стоял поодаль, белый как полотно, и глядел на брата во все глаза. Через секунду он опомнился и тут же кинулся ко мне.

— Михайло Алексеич, миленький, — затараторил он. Губы у мальчика дрожали. — Только батюшке не сказывайте! Это я виноват, я его на липу полезть подбил, спорили мы. Узнает батюшка, выпорет меня, и поделом. Не говорите, Христом богом прошу!

Мальчишка трясся не от страха перед поркой, это я видел. Трясся он оттого, что чуть не угробил брата, и теперь это знание хлестало его сильнее любой розги.

— Не скажу, — ответил я. — Доносить на вас двоих я не нанимался. Сами разбирайтесь, чья вина. А руку Николенькину поберегите оба, пару дней пускай не балует ею.

Митя закивал так истово, что я испугался, как бы он себе шею не свернул.

Мы повели Николеньку домой, и я придерживал его за плечо, приглядывая по дороге. Мальчишка уже оправился, бойко семенил рядом.

Дома, однако, тайна прожила недолго.

Не успели мы переступить порог, как навстречу выплыла Дарья Гавриловна, и при виде растрёпанного, перепачканного Николеньки с рукой, которую он на всякий случай бережно придерживал, всплеснула руками. Поднялся переполох. Сбежались слуги, явилась Анастасия, а следом, на шум, вышел из кабинета и сам Пётр Кузьмич.

Я уже приготовился отвести беду, сказать что-нибудь про пустяковую возню, в которой никто не виноват, но меня опередили.

— Батюшка, — вдруг выпалил Митя, и голос его дрогнул. — Это я виноват.

В прихожей стало тихо. Митя стоял, опустив голову, начал выкладывать всё начистоту. Не скрыл ни своей вины, ни моих заслуг.

Признание далось ему тяжело. Мальчишка мог бы и смолчать, я ведь обещал не выдавать. Но совесть в нём оказалась сильнее страха перед поркой, и за это я зауважал его