Второй шанс для Лекаря - Алексей Аржанов

Пётр Кузьмич выслушал, насупив брови. Перевёл взгляд с повинного Мити на Николеньку, который уже бойко шевелил вправленной рукой. Потом на меня.

— Стало быть, вправили, — проговорил он медленно.

— Пустячный вывих, Пётр Кузьмич, — отозвался я. — К утру и забудет. Кости целы, голова цела, я проверил. Здоров ваш Николай Петрович, бегать ему да прыгать.

Барон помолчал. Я ждал, что он обрушится на Митю, но старший Бутурлин поступил иначе. Положил тяжёлую руку на плечо повинному сыну и проговорил сурово, хоть и не повышая голоса.

— За то, что брата на глупость подбил, ответишь. После с тобой потолкуем. А за то, что повинился сам, не свалил на другого, хвалю. Мужчина тем и мужчина, что за свои дела отвечает.

Митя шмыгнул носом и кивнул.

На меня барон поглядел иначе, чем глядел обыкновенно. Без привычной настороженной прохлады.

— А вам спасибо, Михайло Алексеич, — сказал он. — Не только за то, что мальца выходили. За то ещё, что доносить не побежали, дали ему самому совесть показать. Это по-людски.

— Дети есть дети, Пётр Кузьмич. Меж собой пускай и разбираются.

Барон глядел на меня чуть теплее, и Дарья Гавриловна, уводя Николеньку, оборачивалась с благодарностью. Даже Сергей, наблюдавший всю сцену с лестницы, коротко мне кивнул. Капля за каплей, день за днём я понемногу переставал быть для них чужим и опасным.

Радость моя, впрочем, продержалась недолго, ровно до того мгновения, когда я смекнул, чем эта история обернётся для меня самого.

Дарья Гавриловна, осмотрев Николеньку и наслушавшись про липу, тут же решила наказать мальчишек отдельно. Нынче и завтра будут сидеть они дома, под замком, а доглядывать за ними будет Анастасия.

И это для меня — очень большая проблема.

Значит, Анастасия завтра останется дома…

И на собрании у Загряжских её рядом не будет. А у нас с ней был уговор. Она обещала держаться возле меня и, коли я запутаюсь в чужой речи, подсказать вполголоса, выручить, перевести незаметно. Я не собирался целиком и полностью полагаться на её помощь, но Анастасия могла стать моей запасной опорой. Тайным советником на случай беды. И эта опора только что рассыпалась из-за мальчишеской возни с липой.

Я постарался, чтобы лицо моё ничего не выдало. Улыбнулся Дарье Гавриловне и пошёл к себе. А в голове уже заработал расчёт. Подмоги не будет. Стало быть, придётся справляться тем, что есть. Как всегда, собственно, и было!

* * *

Последний урок Анастасия дала мне поздним вечером.

Мы засели в дальней гостиной, и она гоняла меня по всему, что мы успели пройти за два дня. Приветствия, учтивые обороты, ходовые вопросы. Я отвечал, спотыкаясь, ломал чужие звуки, но смысл уже ловил довольно быстро.

— Ну вот, — вздохнула она наконец, отложив книгу. — Чего могли, того добились. Не обессудьте, Михайло Алексеич, но за два дня чуда не выходит. Выговор у вас, простите, как у медведя, что азбуку учит.

— Я и не метил в краснобаи, — отозвался я. — Мне бы понимать, об чём речь, да не сесть в лужу. Но с этим, кажется, сладили.

— Сладили-сладили, — согласилась она. — Понимать вы стали куда лучше. Я нынче нарочно частила, путала вас, а вы всё равно справились. Это главное. Кивайте к месту, улыбайтесь, отвечайте коротко по-русски, и всё будет славно. А коли совсем припрёт, делайте вид, что французский вам не по сердцу, как батюшке. Вам поверят, вы ведь и впрямь его не жалуете.

Я невольно усмехнулся. Умная у Бутурлина дочь. Девочка, сама того не зная, повторила мой же первоначальный расчёт, и повторила верно.

— Спасибо, Анастасия Петровна, — сказал я искренне. — Выручили вы меня крепко. В долгу не останусь.

— Сочтёмся, — она лукаво улыбнулась. — Вы вон Николеньку даром выходили, так что мы, Бутурлины, вам уже задолжали, — она поднялась, присела в шутливом женском поклоне, который здесь именуют книксеном. — Доброй вам ночи!

Она ушла, а я ещё посидел, прокручивая в голове чужие фразы. И пришёл к выводу, что за эти два дня многое осело. И крепче, чем я смел надеяться.

Что ж, на том и будем стоять.

На следующий день весь дом Бутурлиных принялся гудеть, как растревоженный улей. Я и не подозревал, сколько хлопот у дворянской семьи отнимает простой выезд на званый вечер.

Дарья Гавриловна с самого утра не выходила из своих покоев, где над ней колдовали горничные. Туда носили платья, ленты, какие-то коробки, оттуда долго доносились приглушённые споры. Анастасия, хоть сама и оставалась дома с мальчишками, хлопотала вокруг матери, подавала советы, и в этой женской суете я, разумеется, не участвовал.

У мужской половины сборы шли проще, но и тут хватало своего порядка. И этот порядок я заучил заранее, общаясь со слугами и наблюдая за господами.

Чистая сорочка, непременно свежая. Кафтан тёмного сукна, парадный, не тот, в котором ходишь по будням. Сергей мимоходом обмолвился, что к Загряжским едут не в полном параде, по-простому, по-домашнему, но и домашнее это оказалось куда торжественнее всего, что я когда-либо носил.

Брился я тщательно, у зеркала. И несколько раз помянул недобрым словом здешние бритвы. Простые открытые лезвия, незащищённые ничем. Чуть зазеваешься — и срежешь заместо щетины собственную кожу.

Зато мел с ивовой веточкой пригодились даже больше, чем я думал. Вычищенные зубы придавали мне поутру бодрости, какой здешние не знали. Волосы я зачесал и прихватил, как это делают остальные мужчины. Но модной пудры на них сыпать не стал. Нет ни умения, ни желания этим заниматься.

Да… Ну и картина в итоге вышла.

Из зеркала на меня смотрел не сонный больничный лекарь и не пьяница из Демута, а собранный, опрятный молодой дворянин, которому не зазорно показаться в приличном доме. Оставалось только не уронить это впечатление за вечер.

* * *

Выехали мы ближе к сумеркам.

Карета у Бутурлиных была не новая, но крепкая. В ней мы без проблем смогли разместиться вчетвером. Пётр Кузьмич с супругой на почётном месте, мы с Сергеем напротив. Барон, едва мы тронулись, принялся ворчать на петербургские мостовые, из-за которых нас так немилосердно трясёт.

Я же молча смотрел в окошко.

Мы катили вдоль Фонтанки. Та же вода, та же неспешная дуга набережной, те же мосты горбами, что и в моё время. А вот берега стояли иные. Не было ещё половины тех дворцов, что