Криминалист 11 - Алим Онербекович Тыналин

лежал вон там, у порога, я сам его отодвинул ногой, чтоб не споткнуться. — Он показал. — Дверь была заперта изнутри, агент Митчелл. Тут никаких сомнений быть не может.

Я вошел.

Кабинет был просторный, с высоким потолком, в нем стоял тот особенный застоявшийся холод, какой бывает в помещениях, где сутки не топили. Пахло погасшим камином, старой бумагой, кожей и трубочным табаком, сладковатым, дорогим.

Стены до потолка в книжных полках, между ними судовые приборы. Секстант в открытом футляре, барометр в медном корпусе, корабельные часы, остановившиеся, я заметил, на четверти четвертого.

Два окна, оба высокие, стрельчатые. Я подошел и осмотрел их по очереди.

Изнутри рамы были закрыты на шпингалеты. За стеклами глухие дубовые ставни, и ставни эти были не просто затворены.

Сквозь щели виднелись железные болты, пропущенные через проушины и завинченные барашковыми гайками. Изнутри.

Я отвинтил одну гайку, приоткрыл ставню на дюйм. В лицо ударило мокрым снегом и таким ветром, что перехватило дыхание.

Внизу, футах в семидесяти под окном, в темноте гремел прибой о черные камни. Отвесная гранитная скала. Ни карниза, ни водосточной трубы, ни выступа.

Я закрыл ставню и завинтил гайку обратно.

Дверь заперта на кованый засов изнутри. Оба окна на шпингалетах, ставни на болтах изнутри. За окнами семьдесят футов отвесной скалы и штормовое море.

— Комната была закупорена, — сказал я вслух.

— Как бутылка, — тихо ответил доктор от порога.

Тогда я обернулся и посмотрел наконец на того, ради которого проделал весь путь.

Артур Банкер лежал на ковре между письменным столом и камином, на спине, чуть подвернув под себя правую руку. Пожилой мужчина, крупный при жизни, теперь оплывший.

Бархатный домашний халат распахнулся, обнажив грудь. Одна туфля слетела с ноги и валялась в ярде поодаль.

Лицо его я запомнил надолго.

Челюсти были сведены судорогой так, что обнажились зубы. Губы растянуты назад, к ушам, в подобии оскала.

Не улыбки, а именно оскала, застывшего, деревянного. Глаза широко раскрыты и выкачены, в них, под пленкой, стоял такой ужас, какого я не видел ни на одном лице за все время службы. Шея выгнута, голова запрокинута назад, будто в последний миг он смотрел на что-то у себя над головой.

А в углу рта, засохшая, стянувшая щетину на подбородке, белела корка пены.

Я опустился на колени рядом с телом, достал фонарь и наклонился ближе. Кэмпбелл остался стоять в дверях и молчал.

Пена. Судорога жевательных мышц. Выгнутая шея. Расширенные зрачки. Я поднес фонарь к застывшим кистям и осмотрел ногти.

Ногти покойного были синеватыми, с той характерной, отдающей в серость синевой, что говорит об одном.

Человек умер не от разрыва сердца. Человек умер от удушья сохраняя полное сознание, в судорогах, умирал он долго.

Я осторожно посветил в открытый рот. Потом наклонился ниже, к самому лицу, и вдохнул носом, коротко и осторожно.

Табак. Зола. Под ними, едва различимо, что-то еще.

Слабый сладковатый душок, чужой в этой комнате, не гниения, а иной, растительный, с горькой ноткой на самом краю.

Я поднялся и подошел к камину. Огонь в нем прогорел давно, зола лежала холодная, серая, слежавшаяся. Я присел на корточки, достал перочинный нож и стал разгребать ее, слой за слоем.

Береза. Опять береза. Уголь. На глубине трех дюймов, у самой колосниковой решетки что-то еще, что не было ни березой, ни углем.

Обугленный кусок древесины, плотный и тяжелый не по размеру. Не полено.

Узловатый корень, с обрубленными отростками. Он прогорел лишь снаружи, а на изломе, куда я поддел ножом, обнажилась плотная маслянистая сердцевина. По этой сердцевине шел неожиданный, отчетливо различимый в свете фонаря синеватый отлив.

Я поднес обломок к лицу и потянул носом.

Вот он, тот же самый сладковатый запах с горькой ноткой. Такой же, что я уловил над мертвым лицом Артура Банкера.

— Доктор Кэмпбелл, — сказал я, не оборачиваясь. — Скажите, у вас в доме кто-нибудь увлекается садоводством?

Молчание за спиной длилось на секунду дольше, чем следовало.

— Оранжерея, — произнес наконец Кэмпбелл. — В восточном крыле есть зимняя оранжерея. Артур ее устроил лет двадцать назад, для жены, для первой жены, покойной Маргарет. После ее смерти туда почти никто не ходит.

— Почти?

— Миссис Данверс поливает цветы, — сказал доктор. — И иногда, кажется, Эвелин. Она говорила, что там единственное место в доме, где можно побыть одной.

Я развернул носовой платок и завернул в него обугленный корень.

За окном, за болтами и ставнями, ветер сорвался на высокую воющую ноту и с силой бросил в стекло горсть снега. Так, что задребезжали рамы. Внизу, на первом этаже, отчетливо стукнула дверь, по коридору разнесся дробный частый звук. Кто-то бежал по лестнице вверх.

В дверном проеме возникла миссис Данверс, растрепанная, с фонарем в трясущейся руке, лицо у нее было белее ее камеи.

— Сэр, — выдохнула она. — Сэр, идемте скорее. Радио… аварийное радио в буфетной… Финниган только что нашел.

— Что с ним?

— Кто-то вырвал провода, — сказала она. — Сегодня. Пока мы все сидели в гостиной и ждали вас. У нас нет связи.

Буфетная помещалась в полуподвале, за кухней. Это была узкая длинная комната с каменным полом, где хранили серебро, скатерти и все то, чему не нашлось места наверху.

Спускаться туда пришлось по крутой лестнице. С каждой ступенью запах менялся, сверху тянуло дровяным дымом, снизу сыростью, мышами и уксусом.

Финниган ждал внизу с керосиновой лампой, потому что электричество сюда вообще не провели.

Сторожу было под семьдесят. Приземистый, кривоногий, в шерстяной шапке, надвинутой до бровей, с лицом, которое ветер и соль дубили так долго, что кожа стала похожа на старую упряжь.

Правая рука у него отсутствовала до середины предплечья, рукав бушлата подвернут и заколот булавкой. Лампу он держал левой.

— Финниган, — представился он. Больше ничего не сказал.

— Митчелл, Федеральное бюро. Показывайте.

Он повел лампой в дальний угол.

Радиостанция стояла на дощатом столе у стены. Тяжелый армейский аппарат в зеленом стальном корпусе, из тех, что списывали из флота после войны и сотнями продавали на побережье.

Рядом на полу два автомобильных аккумулятора, соединенных перемычкой. От аппарата к отверстию в стене под потолком шел кабель антенны.

Точнее, шел раньше.

Я поставил свой фонарь на стол, чтобы свет падал сбоку и наклонился ближе.

Антенный кабель был перерезан в двух местах, между разрезами отсутствовал кусок длиной дюймов в восемнадцать. Не оборван или перетерт, а вырезан.

Обрубок, что торчал из аппарата, лежал на столе. Второй, уходящий в стену, свисал петлей.

Я взял в руки конец кабеля и повернул его к свету.