Криминалист 11 - Алим Онербекович Тыналин

Эвелин Банкер разглядывала свои ногти.

А Томас Банкер вдруг сказал, тихо, не поднимая головы:

— Я тоже слышал.

— Томас! — вскинулась Эвелин.

— Что Томас? — Он посмотрел на нее с внезапной злостью. — Я слышал. Я не спал, я был… я был у себя, и я слышал. — Он повернулся ко мне, лицо у него в свечном свете было совсем молодое и испуганное. — Это не крик, агент. Это… я не знаю, как сказать. Это как будто где-то очень далеко и очень высоко тянут одну ноту. Тонко. И все это не кончается. Минуту, может, две. От этого звук у меня волосы шевелились на голове, вот честное слово.

— В котором часу это было?

— Я не смотрел на часы, — сказал он и добавил, помолчав: — Но было темно, ветер уже начинался. Так что да. Ночью, поздно ночью.

Я записал.

— Доктор? — спросил я.

Кэмпбелл не поднял глаз от тарелки.

— Я сплю с берушами, — сказал он. — Двадцать лет уже как. У меня бессонница, а этот дом ночью скрипит.

— А вы, миссис Банкер?

Эвелин улыбнулась мне через стол, медленно, красиво и совершенно непроницаемо.

— Я, агент Митчелл, в ту ночь приняла две таблетки веронала и проспала до девяти, — сказала она. — Так что если по дому и ходил призрак старого людоеда, ко мне он постучаться не удосужился. — Она подняла бокал. — О чем я, признаться, немного жалею. Хоть какое-то разнообразие.

После ужина я попросил свечей, побольше, забрал у Марты чайный столик и заперся у себя в комнате.

Комнату мне отвели в западном крыле, гостевую. Узкая кровать, умывальник с кувшином, гардероб размером с корабельную каюту и окно, за которым в темноте гудело море.

Электричества не было. Я расставил шесть свечей полукругом на столике, придвинул стул и разложил полевой набор.

Набор криминалиста это далеко не лаборатория. Просто плоский кожаный чемоданчик с гнездами.

Два десятка пробирок, пипетки, предметные стекла, спиртовка, штатив, лупа с подсветкой, набор реактивов в притертых флаконах, фильтровальная бумага, пинцеты, стеклянная палочка. Все что нужно, чтобы в полевых условиях отделить кровь от ржавчины, а сахар от стрихнина. Не больше.

Мне и нужно было больше. Я развернул носовой платок и положил обугленный корень на предметное стекло.

Сначала посмотрю обычным способом. Под лупой при свечном свете срез корня выглядел плотным, волокнистым, с концентрическими кольцами.

Сердцевина маслянистая, темная, с тем самым синеватым, почти фиолетовым отливом, что я заметил в камине. Наружная кора обгорела и осыпалась, но с одной стороны сохранился фрагмент.

Буроватый, шершавый, с мелкими поперечными рубцами в местах, где отходили корешки. Форма характерная, узловатая, суживающаяся книзу, похожая на скрюченную репу или на маленький уродливый кулак.

Я знал десяток растений с таким корневищем, половина из них была безобидна.

Дальше запах. Я срезал ножом тонкую стружку с уцелевшей сердцевины и растер ее стеклянной палочкой на бумаге.

Запах поднялся отчетливее, сладковатый, чуть маслянистый, с той горькой химической нотой на самом конце вдоха, что бывает у алкалоидов. Тот же, что я ощутил у лица покойного.

Дальше начиналась собственно работа.

Я взял крохотную навеску, с булавочную головку и поместил в пробирку. Добавил несколько капель разбавленной серной кислоты и подержал над спиртовкой, не доводя до кипения.

Покачивал пробирку, пока стружка не разбухла и жидкость не помутнела. Если в корне есть алкалоид, кислота выведет его в раствор в виде соли.

Потом дал остыть, отфильтровал через сложенный вчетверо кружок фильтровальной бумаги в чистую пробирку и подщелочил каплей аммиака. Так, чтобы алкалоид перешел в свободное основание.

Добавил несколько капель хлороформа из плотно закрытого флакона, закрыл пробирку пробкой и встряхивал полминуты, глядя, как жидкость разделяется на два слоя. Мутный верхний и прозрачный тяжелый нижний.

Осторожно, пипеткой, я отобрал нижний, хлороформный слой и капнул на три предметных стекла, дав растворителю испариться. На стеклах остался едва различимый белесый налет.

Вот теперь можно было провести анализ.

На первое стекло я капнул реактив Майера. Если алкалоид есть, выпадет муть.

Муть получилась мгновенно, раствор побелел, как разбавленное молоко.

Значит, это алкалоид. Но алкалоидов на свете сотни, большинство из них есть в любой аптеке.

На второе стекло я нанес каплю концентрированной серной кислоты и следил, наклонив стекло к свече.

Сначала не было ничего. Потом по краю капли поползла окраска.

Сперва бледная, желтоватая, потом гуще. Через полминуты она налилась ровным, глубоким фиолетово-пурпурным цветом, какой бывает у церковного облачения на Страстной.

Я отставил стекло и посидел неподвижно.

Фиолетовая реакция с серной кислотой у алкалоида, извлеченного из синеватого маслянистого корня, это не значит ничего определенного. Дюжина веществ дает похожий цвет.

Но в сочетании с формой корневища, запахом, с тем, что я видел на лице покойного, судорогой челюстей, выгнутой шеей, пеной и синевой ногтей, это складывалось в одно короткое слово, которое я знал по учебнику токсикологии и очень не хотел писать в блокнот.

Для чистоты эксперимента я сделал третью пробу, по-другому.

Смочил кончик стеклянной палочки в первом, водном экстракте и осторожно коснулся им кончика собственного языка. Держал секунду. Потом сплюнул и прополоскал рот водой из кувшина.

Сначала ничего не было.

Потом язык начал неметь.

Онемение пошло от кончика, разлилось по краям, поднялось к небу. Следом за ним пришло странное, отчетливое ощущение мурашек.

Будто по губам провели чем-то холодным и колючим. Оно держалось минуты три, потом медленно отпустило.

Я записал в блокнот название, теперь уже уверенный на сто процентов.

Аконит. Корень борца, он же волчий корень, монаший клобук.

Алкалоид аконитин, один из самых сильных растительных ядов, известных человеку. В дозе на кончике ножа, он убивает взрослого мужчину за два-три часа.

Сперва жжение и онемение во рту, потом в конечностях, потом рвота, судороги, нарастающая слабость дыхательных мышц. Затем смерть от паралича дыхания при полном, до самого конца, сохранении сознания.

Я откинулся на стуле и посмотрел на свечи.

Все сходилось и почти все было неправильно.

Аконит объяснял судорогу, синеву ногтей, пену и удушье. Аконит объяснял, почему доктор Кэмпбелл, практикующий врач с тридцатилетним стажем и далеко не дурак, отказался писать свидетельство о смерти. Он видел то же, что и я, и понимал, что это не инфаркт.

Но это не объясняло главного.

Аконит это яд, который принимают внутрь. С едой, напитками или с лекарством.

Он действует, попав в желудок или на слизистую. В этом случае мне следовало искать, из какой чашки Артур Банкер пил в тот вечер и кто эту чашку подавал.

Но обугленный корень лежал в