Криминалист 11 - Алим Онербекович Тыналин

миллиграммов чистого алкалоида. Симптомы: парестезия губ и языка, онемение конечностей, рвота, судороги, паралич дыхательной мускулатуры. Сознание сохраняется до конца.

Я долго сидел на корточках у стеллажа с этим блокнотом в руках, подсвечивая фонарем в горшок.

Все это слишком хорошо.

В горшке, в шести дюймах друг от друга, лежали яд и указание на того, кто им пользуется. Все, что нужно, чтобы закрыть дело за один вечер, аккуратно уложено в один цветочный горшок в комнате, куда, по словам всех обитателей, никто не ходит.

Человек, который травит другого редким растительным алкалоидом, умело рассчитав дозу, это человек, который думает наперед. Такой не хранит запас яда и собственные записи о нем в одном месте, да еще и в доме, где вот-вот появится федеральный агент.

Такой сжигает улики, топит их и выбрасывает с обрыва, до которого, напомню, от оранжереи двести футов по прямой. Внизу гремит море, принимающее все без вопросов.

Так поступает далеко не убийца. Так поступает тот, кто хочет, чтобы нашли убийцу.

Я вспомнил обугленный корень в камине кабинета, тот, что лежал в холодной золе. Слишком целый, чтобы провести ночь в огне.

Два подарка за один вечер. Один в камине, второй в горшке. Оба ведут в одну сторону.

Я сложил находки, мешочек и блокнот по отдельности, каждый в бумагу. Потом присыпал землю обратно и вернул горшок в ряд. Пусть тот, кто придет проверять, увидит все нетронутым.

Пролом в раме я закрывать не стал.

Наверх я поднялся во втором часу ночи и до рассвета не ложился.

Работал за столиком при свечах. Разложил перед собой блокнот, три чистых листа и стал писать.

Не отчет, а то, что в Бюро называют рабочей схемой. По сути есть попытка построить факты в нужном порядке.

Первое. Яд аконитин. Установлено пробами: реактив Майера, реакция с серной кислотой, проба на вкус. Источник корневище борца, запас которого хранится в оранжерее.

Второе. Картина смерти соответствует отравлению аконитином: судорога жевательных мышц, выгнутая шея, пена, синева ногтей, смерть от паралича дыхания находясь в сознании.

Третье самое интересное.

Аконитин это яд, который принимают внутрь либо получают через слизистую или поврежденную кожу. Дым от сожженного корня ядовит не бывает, алкалоид при горении разлагается.

Следовательно, версия отравления дымом из камина больше похожа на приманку. Корень в камине положен для меня.

Возможно, уже утром, в суматохе, когда выломали дверь и в кабинет набилась толпа народу, крутившегося вокруг тела.

Значит, яд попал в Артура Банкера иным способом.

Я вывел на листе три строки.

Он мог его выпить. Стакан, графин, чай на ночь. Надо проверить что стояло в кабинете, кто подавал и куда делось.

Или через телесный контакт. Мундштук трубки, ободок стакана или край очков. Аконитин всасывается через слизистую, этого достаточно. Это тоже надо узнать, есть ли трубка, очки, все, что покойный подносил ко рту и лицу.

А может яд попал с помощью лекарства. Эта гипотеза не нравилась мне больше всего.

Артур Банкер, семьдесят один год, стенокардия и гипертония. Принимает дигиталис, по словам его лечащего врача, двенадцать лет.

Наперстянка. Препарат, который пьют каждый вечер каплями, отмеряя в ложку или в воду. Препарат горький, вкус которого больной уже знает и потому не насторожится, если горечь окажется чуть иной.

Человеку, который двенадцать лет каждый вечер капает себе лекарство, не нужно ничего подсыпать в чай. Нужно один раз добраться до пузырька.

И тогда убийце не требуется быть в комнате.

Вот оно.

Я отложил карандаш.

Загадка запертой комнаты, из-за которой меня вытащили из Вашингтона и провезли через шторм, перестала быть загадкой в ту секунду, как убийце не нужно было находиться внутри.

Дверь заперта изнутри на кованый засов, потому что старик заперся сам, он так делал каждую ночь последние двадцать лет, боясь фамильного призрака. Ставни на болтах тоже завинтил он сам, по той же причине.

Никто не выходил из комнаты и не входил в нее. Убийца в это время мог спать в своей постели через две двери по коридору.

Ему нужно было просто оказаться наедине с пузырьком. Один раз, днем или вечером. Дело на полминуты.

Я перевернул лист и стал писать, кто в этом доме имел такую возможность.

Доктор Аллен Кэмпбелл, это очевидно. Он вел больного, назначал дозы, он, вероятно, сам и приносил лекарство. Ему для этого даже не требовалось прятаться.

Миссис Данверс, экономка которая служит здесь сорок лет, ходит по всем комнатам, вытирает пыль, стелет постели, знает, где что лежит. Никто не удивится, встретив ее где угодно и когда угодно.

Эвелин Банкер, жена. Спальня общая или смежная. Доступ ко всему, что есть у мужа, включая тумбочку у кровати.

Племянник Томас Банкер. Живет в доме, свободно ходит по лестнице. Прямой наследник и по его собственным словам, поднимался на второй этаж ночью.

Кухарка Марта, снизу почти не выходит, но подносы для постояльцев идут через нее.

Финниган, в дом заходит редко, но метко: уголь, дрова и починка всего.

Я подчеркнул фамилию Кэмпбелла дважды и рядом, на полях, написал: «слишком удобно». Потому что все, что я нашел за первый вечер, вело к доктору.

Блокнот с его почерком и выписками о смертельных дозах аконита. Запас корня в оранжерее в доме, где он единственный человек с фармакологическим образованием. Исключительный, ежедневный и никем не оспариваемый доступ к лекарствам покойного.

Но тем не менее за время службы в ФБР я усвоил одну вещь, когда дело складывается слишком гладко, значит, это сделано специально для тебя.

Оставалось понять, кто это сделал.

Свечи догорали. За окном начала сереть чернота. Еще не рассвет, а предрассветное разжижение темноты, когда становятся видны очертания горизонта.

Ветер стих настолько, что стало слышно прибой отдельными ударами, а не сплошным гулом. Я задумчиво написал в блокноте про крик. Про него тоже следовало подумать.

Миссис Данверс слышала его в третьем часу ночи. Томас Банкер описал, как тонкую ноту на одной высоте, тянущуюся минуту или две, не прерываясь. Нечеловеческий вопль, рев или стон. Ровная тонкая нота.

Ветер в дымоходе воет иначе, он гудит и меняет тон с порывами. Он не может тянуть одну ноту две минуты подряд.

А вот человек, умирающий от паралича дыхательных мышц, вполне способен.

При отравлении аконитом дыхательная мускулатура отказывает постепенно. Диафрагма перестает слушаться, воздух выходит через сведенную судорогой гортань.

На этом выдохе получается звук, высокий, тонкий, ровный, длящийся очень долго. Повторяющийся с каждым выдохом, пока еще есть воздух в легких.

В комнате за