Список обреченных - 2 - Наталья Львовна Точильникова

— Он умер.

Баландер сунул нос в окошечко и осмотрел камеру.

— Когда?

— Часа полтора назад.

Прошло еще порядка часа, прежде, чем в приоткрытую дверь протиснулись двое зэков, видимо, из хозотряда, расстелили на полу старую простыню и опустили на нее тело профессора. Оно упало безвольно, как мешок.

Простыню завязали двумя узлами: в ногах и над головой, упаковали в черный полиэтиленовый мешок и вынесли также через полуоткрытую дверь.

Женя остался один.

Однако вспомнили о нем быстро.

— На "С" фамилия! — прокричал в кормяк тюремщик. — На выход!

По времени похоже на прогулку. Вдохнуть полной грудью морозный воздух, пусть и из каменного мешка с решеткой вместо крыши было бы очень кстати. И Женя потянулся за курткой.

— Ничего с собой не брать, — приказал тюремщик.

Женя удивился, но послушался.

Он был в трениках, футболке, носках и резиновых шлепанцах.

— Можно мне переодеться? — спросил он.

— Нет! На выход.

Его вели незнакомыми коридорами, периодически охранник останавливался и бил по вделанной в стену железной трубе: с дороги, ведут государственного преступника!

Завели в большой зал, где за длинным столом сидели какие-то люди. Человек десять, в основном, мужики.

Поставили перед ними в центр полуметрового красного квадрата, намалеванного на полу.

— Это дисциплинарная комиссия, — сказал здоровый мужик в центре. — Я председатель.

— Как к вам обращаться? — спросил Женя.

— Просто «председатель».

— А это, вообще законно?

Ему не ответили.

— Ну, если вы боитесь, пусть будет «председатель», — пожал плечами Женя.

— Вы обвиняетесь в мелком хулиганстве, — сказал председатель.

— Да? Что вы имеете в виду?

— Грохот, который вы устроили в камере сегодня утром.

— Сегодня утром у меня в камере умирал человек, — сказал Женя. — Его десять раз можно было спасти. Ему нужен был врач! А от меня отделались таблеткой валидола при инфаркте. И человек этот умер, и убили его вы.

— Вы раскаиваетесь?

— Я должен раскаиваться?

— Комиссия постановила водворить вас в штрафной изолятор сроком на 15 суток, — заключил «председатель».

Женя поморщился.

— Как скажете.

Его вели куда-то вниз.

— Могу я взять из камеры вещи? — спросил Женя.

— Нет.

— Хотя бы фото, пару писем, бумагу и ручку?

— Не положено.

— Понятно.

Становилось холоднее, к извечному отвратительному запаху тюрьмы примешивался запах сырости и плесени.

Перед ним полу-открыли дверь камеры где-то на самом нижнем ярусе. Он вошел.

Каменный гроб еще меньшего размера, чем тот, в котором они сидели с покойным профессором: примерно два метра на три. Шконки из крашеных досок, окантованных по периметру железом прикручены к стенам, ни стола, ни лавок, только узкие цилиндрические тумбы без спинок. Туалет — дыра в полу с подставками для ног, а над ним — ржавая железная раковина.

Окошечко, уж совсем маленькое, почти под потолком и от него отходят вниз белые языки инея. Температура по Цельсию градусов десять.

Ну, что ж, вот и настал момент вспомнить науку Кирилла Ивановича, подумал Женя. Интересно, сколько выдержу.

Он попытался сесть на цилиндр: тот был холоден, словно побывал на морозе. Открыл воду в кране: ледяная. Батареи в камере не наблюдалось.

Женя никогда не предполагал, что холод может быть так мучителен. Он закашлялся, из носа предательски потекло. К вечеру стало еще холоднее, его трясло. Он дул на руки, ходил по камере, пытался приседать, наклоняться, даже отжиматься от пола — помогало плохо. Только обостряло чувство голода. Ничего из передачки взять не позволили, а местную еду он так и не научился есть.

Ничего, без еды человек может жить месяцами, были прецеденты, а вода здесь есть, правда холодная и из-под крана, но жажда точно не грозит.

Пятнадцать суток? Ничего, он выдержит!

В десять вечера койку отстегнули от стены и скомандовали отбой. Мысль о том, что можно заснуть в таком холоде, казалась почти смешной.

Он и не заснул, иногда погружаясь в болезненную полудрему и дрожа всем телом.

В шесть утра его заставили встать и пристегнули шконку обратно к стене.

И тогда он понял, насколько не выспался. Попытался спать сидя на холодном цилиндрическом столбике, но, как только начинал клевать носом, заваливался набок, понимал, что упадет и снова просыпался.

Как там учил майор? Не принять боль, а забыть о ее источнике, замкнуться в себе. А, если не боль, а если холод? Есть ты и есть холод, который обнимается тебя со всех сторон и проникает до костей. Как ты от него отвлечешься?

Женя вспомнил заснеженную дорогу у Великих Лук, где он застрял в яме. Там было еще холоднее: настоящий мороз, который хватал за нос и за щеки. Но над дорогой сияла луна, и был такой простор и такая воля! Так что захватывало дух. И даже волчий вой он бы предпочел этому ледяному каменному склепу.

Это воспоминание, как ни странно удержало его на плаву, и он дотянул до обеда. Принесли баланду, дурно пахнущую гнилой капустой и рыбой. Есть он все равно не смог, но она была горячей, и он хотя бы погрел руки о тарелку.

Продержался еще несколько часов, до вечера. Ужин был почти холодным, зато он заставил себя съесть немного отвратительного на вкус тягучего картофельного пюре. Все равно лучше, чем ничего. И поклялся себе, что в эту ночь он заставит себя уснуть.

А, если не проснется, то, как говорил Кирилл Иванович, можно считать, что повезло: быстро и без бюрократической волокиты.

Получилось не вполне, но, кажется один-два часа сна он все-таки урвал.

На третий день к вечеру у него начался озноб. Потом бросило в жар. Тут бы и порадоваться — наконец-то тепло, но голова разламывалась, подташнивало и было трудно дышать, так что он думал только о том, чтобы не упасть с металлического круглого табурета.

Врача звать даже не пытался. Ну, какой врач! Он в Лефортово.

Был кажется день пятый в ШИЗО, когда кормяк открылся, и тюремщик произнес традиционное "на "С" фамилия.

Женя уже сбился со счета и начинал путать дни. Надо было, конечно, делать засечки на стене: палочка — день, семь перечеркнутых палочек — неделя. Только чем? Даже булавки нет! А ноготь не берет неровную твердую краску на стенах.

Он подошел к двери.

— Да?

— На выход.

Даже не прозвучало "с вещами". Конечно, ну, какие тут вещи? Нет у него вещей.

Ему приказали повернуться