Инженер. Система против монстров 13 - Сергей Шиленко

На экране развернулся огромный полутёмный ангар. Камера висела под потолком, давая обзор сверху и чуть сбоку, как с балкона. Я видел пол, расчерченный разметкой, и три машины, стоящие в ряд с интервалом в четыре метра. Четвёртая замерла в дальнем углу.

«Стрижи» выглядели хищниками даже в покое. Компактные, поджарые, с приплюснутыми носовыми обтекателями и короткими крыльями, под которыми висели тупорылые цилиндры ТМ-90, утопленные в обтекаемые пилонные замки. Композитная обшивка матово отблёскивала в свете потолочных ламп, титановые панели капотов двигателей выделялись чуть более тёплым оттенком. Толкающие винты за кормой стояли вертикально, лопасти — шесть штук на каждом — застыли как сложенные крылья стрекозы. Двухкилевое хвостовое оперение придавало силуэту что-то от морского ската.

Прометей работал быстро. Я увидел, как борт номер один ожил. По фюзеляжу пробежала едва заметная дрожь, рабочая лопатка за кормой качнулась — турбина набирала обороты на малом газу. Из выхлопной щели за капотом потянулся горячий воздух, искажая картинку позади машины тепловыми миражами.

Стартёр свистнул, компрессор вышел на устойчивые обороты, и свист перешёл в ровный, набирающий мощность гул. Через секунду ожил второй борт, затем третий. Ангар заполнился рёвом трёх турбовинтовых двигателей, усиленным стенами и отражённым от бетонного пола — низкий, нутряной звук, от которого воздух стал вязким и горячим.

Ворота ангара поползли вверх — стальная секционная створка поднималась рывками, пропуская внутрь серый дневной свет. За створкой открывалась полоса расчищенной и отремонтированной дороги метров триста длиной, ограниченная с обеих сторон валами из строительного мусора и разбитых автомобилей. Для обычного самолёта — ничто. Для «Стрижа» — с запасом.

Я переключился на «Стрекозу», зависшую над полем на высоте сорока метров. Ракурс сменился на воздушный, и я увидел, как первый борт выкатился из ангара.

Машина двигалась на малой скорости, подрагивая на стыках бетонных плит перед асфальтом. Шестилопастной винт за кормой вращался размытым диском — пока ещё на холостых, ровно столько, чтобы толкать аппарат вперёд. «Стриж» развернулся на полосе, встал точно по осевой, замер. Следом выкатился второй, третий. Три машины выстроились с интервалом в двадцать метров, готовые к разбегу.

Прометей доложил:

— Предполётная проверка завершена. Все системы в норме. Давление масла в редукторе — штатное. Температура выхлопа — в допуске. Гидравлика — зелёная. Авионика — тест пройден. Связь устойчивая. Разрешите взлёт?

— Разрешаю.

Борт номер один рванулся первым. Двигатель взвыл на взлётном режиме — пятьсот лошадиных сил, сконцентрированные в шести саблевидных лопастях, которые рубили воздух с частотой тридцать три оборота в секунду. Толкающий винт изменяемого шага впился в атмосферу, выбрав оптимальный угол, и «Стриж» прыгнул вперёд так, словно его пнули невидимой ногой. Осколки мелкой наледи брызнули из-под шасси. Асфальтовая река потекла под брюхом аппарата всё быстрее, быстрее — разбег занял меньше ста пятидесяти метров.

Нос задрался, и машина оторвалась от земли.

Со «Стрекозы» это выглядело красиво и страшно одновременно: тёмно-серый хищник пронзил воздушное пространство под углом пятнадцать градусов, убрал стойки шасси в крыло с глухим лязгом, качнул килями и начал набирать высоту с темпом, от которого у лётчика-человека потемнело бы в глазах. Но лётчика внутри не было. Только титановые шпангоуты, прокачанная авионика и нейросеть, для которой перегрузка — просто цифра в телеметрии.

Второй борт оторвался через четыре секунды. Третий — ещё через четыре. Три машины, три расходящиеся траектории, которые тут же сошлись в плотный клин. «Стрекоза» развернулась, провожая их камерой, и я на мгновение увидел звено в профиль. Острый нос ведущего, чуть ниже и позади — крылья ведомых, а под каждым крылом — тупоносые капли ТМ-90 на пилонах.

— Звено «Стриж» в воздухе, — доложил Прометей. — Набор высоты штатный. Курс — юго-восток. Расчётное время до точки — четыре минуты сорок секунд. Подтвердите переход на боевую частоту.

— Подтверждаю. Переключаюсь на ведущий борт.

Я сделал вдох, выдох. Мышцы лица расслабились.

Выбрано устройство: БПЛА «Стриж-2» (ID: S −1)

Режим: Прямой нейроинтерфейс

Палатка Соболева отступила на задний план, будто кто-то прикрутил громкость у реальности, а потом совсем исчезла. Стул подо мной — исчез. Запах брезента и кофейной гущи — исчез. Стоило потоку данных хлынуть по нейроинтерфейсу, и моё тело на стуле перестало существовать для меня, как перестаёт существовать рука, на которой заснул, — она есть, но ты её уже не чувствуешь.

Вместо этого я стал самолётом.

Ощущение слияния с техникой каждый раз пробирает до костей. Первая секунда — сенсорный шок. Мозг привык к двум глазам, к вестибулярному аппарату во внутреннем ухе, к коже, считывающей температуру и давление. А тут всё другое, всё разом, и нервная система отчаянно пытается натянуть знакомую карту на незнакомый ландшафт.

Зрение вспыхнуло панорамой. Оптико-электронная станция в носовом обтекателе давала мне лобовую полусферу в высоком разрешении, дополненную инфракрасным наложением. Это как смотреть двумя глазами, которые видят одновременно и в видимом спектре, и в тепловом — два слоя информации, склеенные в единую картину.

Земля внизу расстилалась серо-белым лоскутным одеялом: крыши, пустыри, тёмные проплешины лесопарков, ленты дорог без единой движущейся машины. Горизонт загибался по краям, и небо лежало надо мной — бледное, затянутое высокой облачностью.

Слух заменила вибрация. Я чувствовал каждый цилиндр турбины так, как чувствуешь собственное сердцебиение: двенадцать ступеней компрессора сжимали воздух за моей спиной, кольцевая камера сгорания ревела на крейсерском режиме, свободная турбина крутила вал — пятнадцать тысяч оборотов, и каждый вибрировал в моих лонжеронах, передавался через моторную раму в силовой набор планера и уходил в крылья, в обшивку, в кончики элеронов.

Двухступенчатый редуктор снижал обороты до двух тысяч и передавал крутящий момент на шестилопастной толкающий винт за кормой, а тот впивался в воздух, и каждое его лезвие было моим мускулом.

Осязание — это аэродинамика. Я ощущал набегающий поток всей обшивкой: давление на переднюю кромку крыла, разрежение на верхней плоскости, турбулентные завихрения у основания килей. Четыреста двадцать километров в час. Воздух на этой скорости — упругий, плотный, живой. Он обтекал мой фюзеляж, скользил вдоль композитных панелей и уходил назад, к толкающему винту, закручиваясь в спиральный след.

И ещё кое-что. Под левым крылом, на первом пилоне, висел особый груз. Я чувствовал его, как чувствуют ожог. Остро, ясно и совершенно неприлично для бездушной машины. ТМ-90 «Искра» с серийным номером ноль-один. Четырнадцать килограммов стали, титана, термита, ультрадисперсного серебра — и три тысячи единиц священной энергии.

Благодать лилась из ракеты, как тепло из печной заслонки. Мягкая, спокойная, ровная и абсолютно несовместимая с той Тьмой, которая поджидала нас в Бутовском лесопарке.

Бортовые сенсоры регистрировали аномальное тепловое