"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

города, несколько сумм без назначения, два английских слова, французский оборот и три вопросительных знака. В графе «имущество» не было ничего. В графе «деньги» находились только расходы. Графа «люди» содержала одну начальную букву и английскую фамилию, которая могла принадлежать хозяину гостиницы, деловому партнёру или человеку, продавшему Алексею сапоги. Для первого расследования результат был честным: я потратил время и узнал, насколько мало способен узнать быстро.

Я убрал лист между страницами, не сгибая повреждённую бумагу, сложил тетради на краю стола и погасил свечу. В темноте пришлось подождать, пока глаза привыкнут к слабому свету из коридора. Потом я взял второй подсвечник и прошёл в спальню, по дороге проверив хозяйственную дверь. Нижний замок передней я трогать не стал: за один вечер он свою преданность дому уже достаточно доказал.

Глава 9

Утром имя князя вспомнилось не первым. Первым вспомнился долг. Я открыл глаза, увидел над собой незнакомый потолок и несколько секунд лежал спокойно, пока вчерашний день вспоминался частями. Михаил умер. Дом принадлежал мне и одновременно был заложен Хлудову. В субботу предстояло познакомиться с Анфисой Парамоновной. Где-то в городе жил князь Илларион Петрович Неретинский, которого следовало проверить на пригодность к чужому браку. Последняя задача выглядела наиболее нелепой, поэтому мозг предусмотрительно поставил её в конец.

За дверью спальни звякнула посуда. Прасковья Ивановна уже пришла. Она успела открыть хозяйственную часть дома. Теперь Прасковья Ивановна уверенно ходила по кухне, потому что точно знала своё место и без завещания. Я сел на кровати. После кареты болела спина, после дневников — глаза, а ворот рубахи за ночь успел смяться так, будто тоже не одобрял моего положения.

На стуле лежала одежда Алексея. В сундуке находились его вещи, на столе — его бумаги, в зеркале меня ожидало его лицо. Вчера всё это ещё можно было считать чрезвычайным происшествием. Утром оно превратилось в хозяйство.

Я оделся, умылся холодной водой и вышел в гостиную. Прасковья Ивановна поставила на стол кашу, хлеб и чайник. Рядом лежала записка Лапшина, которую я уже видел вечером: Климов должен был прийти около десяти часов, чтобы показать мастерскую и объяснить её состояние. Значит, до первого делового разговора у меня оставалось время решить, чего я от него хочу.

— Который час? — спросил я.

Прасковья Ивановна посмотрела на часы у стены.

— Девятый прошёл.

Я попробовал кашу. Она была горячей, густой и требовала внимания, которое мне хотелось бы отдать бумагам. Вчера Лапшин назвал три имени: Климов присматривал за мастерской, Рогов получил расчёт и подрабатывал в другом месте, ученичество Егора приостановили. Эти люди ещё не исчезли, но уже начали расходиться от типографии в разные стороны. Через неделю Рогов мог найти постоянное место, Егор — другое ремесло, а Климов решить, что незачем дважды в неделю проверять чужую пыль. Решение требовалось принять сейчас.

Заниматься типографией мне не хотелось. Это чувство отличалось приятной ясностью. Я не мечтал стоять над кассами, отличать одну литеру от другой, закупать бумагу и выяснять, почему вчерашний оттиск был чёрным, а сегодняшний получился серым. В прежней жизни мне хватало людей, которые понимали производство лучше меня. Я занимался аудиторией, предложением, доверием и следил, чтобы человек переставал откладывать покупку. Всё остальное происходило в помещениях, куда я входил лишь на короткие совещания. Здесь совещание предстояло проводить в помещении, которое принадлежало мне вместе со всеми неисправностями.

Продажа оставалась возможным выходом, если долг нельзя будет погасить иначе. Но пустая мастерская с распущенными людьми была набором тяжёлых предметов в заложенном доме. Работающая типография, пусть даже маленькая, представляла собой предприятие: мастеров, порядок, способность принять заказ и выполнить его. Покупатель мог заплатить за такую способность больше, чем за железный пресс, который ещё следовало научиться использовать. Выходило, что для удобной продажи типографию сперва нужно было спасти.

Кроме того, она уже работала на меня, хотя не напечатала ни одного листа. Для Лапшина я был наследником Михаила Андреевича и владельцем типографии. Для Хлудова — владельцем типографии и должником. В городе, вероятно, существовали и другие определения моего нынешнего положения, но предприятие придавало каждому из них деловой вид. Молодой дворянин, вернувшийся из Америки, мог оказаться кем угодно. Хозяин типографии был человеком с адресом, вывеской и понятным занятием. К нему можно было прийти с заказом, счётом, просьбой или жалобой. Это было ещё не уважение, но уже место в нынешней системе. Закрытая мастерская превращала меня в человека, получившего имущество и не сумевшего им распорядиться. Открытая давала возможность хотя бы выглядеть тем, у которого есть реальные планы на будущее.

Я доел кашу и перенёс чай в контору. Там на столе лежала производственная книга, принесённая Лапшиным вместе с остальными бумагами. Вечером я отложил её ради писем и долгов, теперь открыл ближе к концу. Последние страницы содержали даты, названия работ, количество листов и записи о выдаче. Я разбирал отдельные слова, но не понимал порядка целиком. Одни суммы относились к бумаге, другие, по-видимому, к работе, третьи были перечёркнуты и перенесены на следующую строку. Михаил Андреевич управлял этим без инструкции для наследника.

В книге нашлось несколько завершённых заказов и ни одного нового. Последняя запись обрывалась раньше последних дней болезни. После неё страницы оставались чистыми. Чистая страница могла означать свободу начать заново. Она же могла означать отсутствие человека, готового заплатить.

Я закрыл книгу и прошёл в мастерскую. Утренний свет падал на длинные кассы и открывал то, что вечером скрывала темнота: пыль на верхних полках, засохшие пятна краски на столе, мелкий сор между половицами. Железный пресс стоял в соседней комнате неподвижно и выглядел вполне способным пережить ещё нескольких владельцев. Возле его основания обнаружились следы масла, на перекладине — отпечаток чьей-то ладони. Я положил руку на холодное железо. Никакого чувства призвания не возникло.

— Уже хорошо, — сказал я. — По крайней мере, мы оба не питаем лишних надежд.

Из-под верстатки показался полосатый кот. Он взглянул на мою руку, лежавшую на прессе, затем на меня и прошёл к окну. За ночь наши отношения не продвинулись, но приобрели