Для тебя бессмертный II - Сим Симович

И эта тень была длинной. Она уже тянулась через Альпы, через море, к самому горлу мира.

— Gloria Patri… — донеслось из нефа.

— Et Filio, et Spiritui Sancto, — закончил Виктор, выходя в коридор и стряхивая с плеча невидимую пыль веков. — Аминь, черт возьми.

Глава 9

Металлический привкус на языке не исчезал. Тяжелая, густая сладость, смешанная с солью и медью, осела в горле, напоминая о только что совершенном таинстве. В крипте стояла тишина, нарушаемая лишь треском догорающих факелов и тяжелым, сиплым дыханием двенадцати теней, растворяющихся во мраке боковых нефов. Чаша — простой кубок из черненого серебра, лишенный драгоценных камней, но теперь бесценный по сути — покоилась на каменном алтаре. Внутри еще блестели остатки багровой жижи. Кровь двенадцати убийц, смешанная с кровью древнего хищника. Древний ритуал, связывающий крепче любых вассальных клятв, завершился.

Тело ныло. Не от усталости — бессмертная плоть восстанавливалась быстро, — а от напряжения воли, требовавшейся, чтобы сломать чужие разумы и переплавить их в единый клинок. Пальцы, все еще испачканные в красном, коснулись холодной поверхности камня. Приятный холод. Отрезвляющий. Верона наверху, за толщей каменных плит, изнывала от июньской жары, но здесь, в чреве собора, царил вечный могильный покой. Ирония ситуации вызывала кривую усмешку: Епископ Вероны, пастырь божий, только что провел обряд, за который инквизиция сожгла бы весь город дотла, даже не разбираясь, кто прав, а кто виноват.

Подол тяжелой парчовой рясы, расшитой золотыми нитями, шуршал по пыльному полу. Неудобная одежда. Слишком много слоев, слишком много символизма, слишком мало свободы для удара. Но маскарад требовал жертв. Власть — это не только меч, это еще и декорации. И сейчас декорации были выстроены безупречно.

Шаги гулко отдавались под сводами. Выход из крипты напоминал подъём из преисподней в чистилище. Винтовая лестница, узкая, стертая веками подошв праведников, вела наверх, к жизни, к свету, к проблемам, требующим решения. Легкие жадно втянули воздух — здесь уже пахло не только сыростью и старым ладаном, но и воском, пылью и далеким ароматом городской канализации, которую, к счастью, удалось частично привести в порядок.

На верхней площадке, у массивной дубовой двери, обитая железом, ждала фигура. Марко. Начальник гвардии, а теперь и первый клинок Ордена, стоял неподвижно, словно изваяние. В его глазах больше не было прежнего наемничьего блеска, искавшего лишь выгоду. Там поселилось нечто иное. Холодное, фанатичное спокойствие. Кровь сделала свое дело.

— Всё кончено? — голос Марко прозвучал хрипло, эхом отражаясь от стен.

Кивок. Слов не требовалось. Дверь распахнулась, впуская в полумрак коридора яркий, режущий глаза свет факелов, расставленных в нефе. Пустой собор выглядел величественно и зловеще. Огромное пространство, призванное подавлять человека, заставлять его чувствовать себя ничтожеством перед ликом вечности. Забавно. Вечность сейчас шагала по мраморному полу, и она хотела жрать.

Желудок скрутило спазмом. Ритуалы сжигают прорву энергии. Нужно мясо. Вино. И срочно.

— Пусть накроют в малой трапезной. И позови Леонардо.

Марко кивнул и растворился в тенях, словно его и не было. Хорошая выучка. Волчья стая превращалась в нечто большее, в отлаженный механизм, где каждая шестеренка знала свое место и время вращения.

Путь до епископских покоев казался бесконечным. Каждый встречный служка, монах или стражник замирал, склонялся в глубоком поклоне, боясь поднять глаза. Страх. Прекрасное, надежное чувство. Любовь переменчива, любовь требует подпитки, а страх — растение неприхотливое, растет на любой почве, стоит лишь однажды показать, на что способна рука, держащая посох.

В малой трапезной уже суетились слуги. Стол ломился. Жареный кабан, истекающий жиром, гора зелени, свежий хлеб, от которого шел пар, и кувшины. Много кувшинов. Золотая тарелка полетела в сторону с грохотом — к черту этикет. Руки вцепились в кусок мяса, отрывая плоть от кости. Горячий жир тек по подбородку, обжигая кожу, но это было приятное чувство. Чувство жизни. Зубы вгрызались в волокна, перемалывая их с первобытной жадностью. Глоток вина — терпкого, густого, почти черного — смыл металлический привкус крови.

Вкусовые рецепторы взрывались восторгом. После мистического холода крипты простая, грубая еда казалась даром богов. Или демонов. Какая разница, кто накрыл стол, если еда хороша?

Дверь скрипнула. На пороге возник Леонардо. Молодой инженер выглядел так, словно не спал неделю. Под глазами залегли темные круги, на пальцах — пятна сажи и ожоги от кислот. Но глаза горели лихорадочным огнем создателя, стоящего на пороге открытия.

— Ваше Преосвященство… — начал он, но жест руки, держащей кубок, прервал его.

— Садись. Ешь. Потом говори.

Инженер не заставил себя упрашивать. Он рухнул на стул, схватил кусок хлеба и сыра. Видно было, что парень забывает о еде, когда погружается в свои чертежи. Полезное качество, но опасное. Мертвый гений бесполезен.

Пока челюсти работали, мозг переключался с животного насыщения на стратегическое планирование. Эццелино да Романо. Тиран, мясник, «Сын Дьявола». Громкие титулы для обычного смертного, возомнившего себя вершителем судеб. Его армия уже на марше. Тысячи закованных в железо идиотов, готовых умирать за чужие амбиции.

Против них — Верона. Город, который еще недавно был выгребной ямой, полной бандитов и чумы. Сейчас это крепость. Но стены — ничто, если за ними стоят трусы.

— Докладывай, — кубок с глухим стуком опустился на столешницу.

Леонардо прожевал, вытер рот рукавом (привычка простолюдина, которую не вытравить никаким золотом) и выложил на стол свиток.

— Новые горны работают, Владыка. Штамповка идет полным ходом. Мы выдаем по сотне нагрудников в неделю. Качество… грубое, но сталь держит удар арбалетного болта с пятидесяти шагов. Я проверял лично.

— Грубое качество меня устраивает. Мне не нужна красота, мне нужно, чтобы мои люди не сдохли от первой шальной стрелы. Что с «сюрпризами»?

Инженер замялся, его взгляд забегал.

— Смесь нестабильна. Сера, уголь и селитра… пропорции капризны. Вчера рвануло в третьей лаборатории. Двое обожжены, один лишился пальцев. Но… — он полез в сумку, висевшую на поясе, и с осторожностью, достойной ювелира, извлек небольшой глиняный горшок, запечатанный воском. Из горлышка торчал пропитанный маслом фитиль.