Питер Грант - Бен Ааронович

они были включены. Но практически первое, что вы делаете с приоритетным пропавшим без вести, — звоните его оператору и получаете «улитку»[262] — след, который оставляет телефон, когда включён. Эти данные хранятся три дня, но в ночь исчезновения оба телефона отключились в течение пяти минут друг от друга около десяти вечера. Время отхода девочек ко сну.

Это было тревожно. Потому что если неизвестное лицо или лица сказали девочкам выключить телефоны, это демонстрировало тревожный уровень криминалистической осведомлённости.

— Если бы ты была одиннадцатилетней девочкой, для чего бы ты включила телефон? — спросил я.

— Отправить сообщение?

Я задумался.

— Обе одновременно?

— Может, твитнуть, — сказал Доминик. — Потому что «ОМГ, вы не поверите, что только что случилось».

Записи показывали, что ни сообщения, ни твита не было, но, возможно, то, что заставило их включить телефоны, уничтожило их почти сразу.

Случайно или намеренно? Вопросы шли по кругу.

Итак, подумал я. Если не можешь быть умным, будь хотя бы дотошным.

Я позвонил главному инспектору Уиндроу и предоставил ровно столько информации, чтобы усложнить его расследование, и недостаточно, чтобы помочь существенным образом. Я сказал ему, что работаю над гипотезой: что бы ни случилось с их телефонами, это произошло по дороге к перекрёстку, где их бросили. Я сказал, что мне нужно провести обследование всей деревни, поэтому он одолжил мне Доминика, поскольку тот был местным парнем, с которым люди будут разговаривать, и мы отправились.

В Рашпуле было сто семь отдельных жилищ, и мы быстро вошли в ритм: Доминик отвлекал домовладельца/жильца/собаку, пока я отлучался заняться тем, что Доминик начал называть моими «вудуистскими штучками». По крайней мере, пока я не сказал ему перестать это называть, и он переключился на «психические штучки», что было ненамного лучше.

Около четверти домов были пусты, их обитатели уехали в отпуск за границу. Во многих других жили люди среднего и старшего возраста, некоторые на досрочной пенсии, другие ездили на работу в город. Одна из вещей, которая меня поразила, — это нехватка маленьких детей. Пройдись по домам на улице или в квартале в Лондоне, и ты был бы по уши в ребятишках. Но в деревне было много свободных комнат, много ухоженных садов и ни одного брошенного грузовичка «Тонка» или самодельной ловушки из «Лего», спрятанной в траве.

Мы сделали перерыв на чай в тени большого дерева с красновато-коричневым стволом, чья крона раскинулась, как на китайской иллюстрации. Мужчину, который сделал нам чай, звали Алек, он работал на дому инженером-программистом. Его жена преподавала в частной школе за пределами Херефорда. Оба их ребёнка выросли и переехали в Лондон. Их сад располагался на террасе, с которой открывался вид на церковный двор и, дальше, изгиб долины, спускавшейся к Лемстеру. Большие деревья в дюжине оттенков зелёного и коричневого создавали лоскутное одеяло света и тени вдоль переулка. Было так тихо, как в Лондоне бывает только на рассвете в летнее воскресенье или в постапокалиптических фильмах.

Мы с Домиником молча выпили чай и продолжили работу.

За весь этот бессмысленный процесс ни один житель не отказался впустить нас или не возражал против того, что мы осматриваемся, что я нашёл жутким, потому что всегда есть один такой. Но Доминик сказал, что нет.

— Не в сельской местности, — сказал он.

— Дух общины? — спросил я.

— Да, — сказал он. — И ещё каждый узнает, что они не сотрудничали, что люди сочли бы подозрительным. В деревне такое прилипает на поколения.

Когда делаешь что-то достаточно часто, быстро учишься оптимизировать. Я рано понял, как выявлять каменные предметы, хорошо удерживающие вестигию, и как улучить несколько минут тишины, чтобы считать. Я подумывал научить Доминика — любой может, если есть с кого начинать. Но я решил, что у Найтингейла будут свои соображения по этому поводу. Тем не менее, я сократил время до примерно десяти минут на дом, с получасом на две фермы, прилегающие к главной деревне.

На фермах было полно вестигии. Запах свежескошенной травы в переоборудованном амбаре, фырканье и сопение лошадей у каменной стены на полпути по главному переулку. Кто-то был очень несчастлив около двухсот лет назад на кухне бунгало — ловкий трюк, поскольку я определил, что это место построили в середине семидесятых. Ничего яркого, ничего недавнего. Всё это был фон. Меньше активности, чем на улице в Харингее[263].

В полдень мы остановились перекусить у мамы Доминика в бунгало. Она сама развозила угощение поисковым командам, так что мы вскрыли её невероятно огромный американский холодильник, размером с криогенную капсулу, с устройством для производства льда и всем прочим. Он был по-дурацки полон для одинокой пожилой женщины, обслуживающей полностью теоретический гостевой бизнес.

— Половина моей семьи останавливается здесь по вечерам, — сказал Доминик, когда я спросил. — Думаю, она видится с нами чаще теперь, чем когда мы все жили в одном доме.

Я собрал бутерброд из немецкой салями с ломтиками помидоров и салатом, на упаковке которого было написано «Продукт Испании». Цельнозерновой хлеб из каменной муки, сказал Доминик, был из пекарни в Херефорде. «Я купил его позавчера».

Пока мы ели, Доминик открыл на планшете карту Ordnance Survey.

— Ты уверен, что… — Он посмотрел на меня в поисках подсказки, но я был слишком занят жеванием. — …«магическое событие» не произошло в деревне, да?

Я кивнул.

— Что, если телефоны подбросили после события не дети, а кто-то другой?

Я проглотил.

— Например, похититель?

— Или третья сторона, которая нашла телефоны и оставила их на перекрёстке, чтобы их нашли.

— Чтобы сбить нас со следа?

— Или потому что не хотели, чтобы кто-то знал, что они были в этом районе, — сказал Доминик.

— Но это уже два дня по телевизору, — сказал я. — Если бы они не были похитителями, разве они не объявились бы уже?

— Ты же знаешь, так не работает, — сказал Доминик.

Он был прав. Представители общественности печально известны тем, что не спешат добровольно делиться информацией, если думают, что это может их подставить — даже в таких серьёзных делах, как пропавшие дети. Они могут колебаться днями, и часто они пытаются передать информацию каким-нибудь окольным путём.

— Думаешь, они могли уже позвонить на горячую линию? — сказал я.

— Ага, — сказал Доминик.

В таком деле, как это, должно быть, уже были тысячи звонков. Но хорошая новость в том, что какой-то другой бедолага уже проделал основную работу по отработке.

Мой телефон зазвонил, и я проверил — это был номер Беверли.

Я ответил: «Привет, Беверли».

— Это констебль Грант? — спросила женщина с валлийским акцентом.

Я сказал, что да.

— Меня зовут мисс