Кровь Тала - Софья Шиманская

недвижно, пока низ живота стучал боевым барабаном. Удар, еще удар – с каждым нутро выталкивало из себя больше, каждый тяжестью отдавался в налившейся, готовой лопнуть груди. Талия слушала ритм собственного тела. Боролась с тошнотой, но проиграла. Едва успела подняться на локте и свеситься с края лежанки, ее вырвало в заранее приготовленную кадку. В тусклом свете старых углей рвота казалась черной. Но нет – это была обычная желчь.

Талия поднялась. Контуры комнаты расплывались, очертания предметов будто чадили темным дымом. Печать Света все исправила бы, но рисовать ее не хотелось. Талия скомкала покрывало, свалила горой на пол. Первая простеленная поверх простыней тряпка чавкнула мокрым. Вторая, третья. Всего шесть, а пятно на соломенном матрасе все равно чернело. Умереть бы. Люди должны от такого умирать. Постель напоминала стол мясника. Пахло железом, трупной сладостью и речным илом. Пленка на коже трескалась от движений, щекотала краями. Густая кровь текла по бедрам вниз.

Отмываться в темноте было неудобно. Талия черпала ледяную воду из большой бадьи, лила себе на живот, закрыв глаза. Согреть бы – нет, не хотелось. Ледяная вода плохо смывала грязь, но хорошо отдраивала разум. Она была чуждой, а все чуждое сейчас казалось чище, чем сама Талия. Она знала, что такое женская кровь. Ей каждую Луну маялись шлюхи в Лотии. А ее мать теряла деньги несколько дней в месяц. Талии всегда казалось, что она лучше их. А оказалось, такая же. Течная сука со спутавшейся окровавленной шерстью между ног.

Обычно девки созревали в двенадцать-тринадцать лет. Талии было двадцать два. Кровь текла уже две недели. За упущенные годы ее накопилось много.

Она обернула вокруг пояса повязку. Пропустила ткань между бедер. Обернула снова. Шесть слоев, восемь. Придумать бы печать, чтобы остановить это – почему ее еще не придумали? Мало ли магичек. Как они живут с этим? Как терпят воспаленные, припухшие соски, которые трутся о ткань рубахи? Талия вытребовала себе шелк вместо льна. Слугам велели угождать соколицам Даллаха. Шелк был шафрановый, богатый. Скользко-прохладный. Ханский. Аэд все равно не носил такое. Ткань пахла затхло. Рубаха была Талии велика, но она заправляла ее в юбку, подворачивала длинные рукава и утягивала плотным кожаным жилетом. Грудь болела от давления. Но, колыхаясь при каждом шаге, она болела еще больше.

Талия сполоснула бадью. Надела подъюбник, шерстяную юбку. Стянула живот жестким поясом. Взглянула на себя в зеркало. Щеки налились румянцем, глаза сияли. Кожа в розово-оранжевом отсвете потухшего очага сама казалась шелковой. Неправильно это. Девки во время крови выглядели как чумные крысы. Талия чувствовала себя чумной крысой, но никогда не была настолько красивой. Чтобы цветку раскрыться, ему нужен навоз и перегной – так говорила матушка. Красоты не существует без уродства – так говорила матушка. Талия уперлась ладонями в раму. Вглядывалась во влажный, манящий блеск собственных глаз.

– Это ты со мной сделала, гадина?

Ей казалось, что она видит черные вкрапления на зеленой радужке. Они шевелились как мелкие черви, ползли от зрачка в стороны.

– Уходи! Я с тобой расплатилась! – она затрясла зеркало, и оно ответило истеричным дребезжанием.

Талия отшатнулась. Нервно, на ощупь она нашарила на столе кисет и трубку. Неумело засыпала в чашу табак, подожгла от длинной лучины и затянулась так глубоко, что задрожало в груди.

Сливочный дым заполнил голову, осел на мыслях легкой пеленой. Голова закружилась на мгновение, а потом мир стал потрясающе простым и плоским. Крапинки оказались мелкими царапинами на ртутном стекле.

Талия докурила. Ограничилась одной трубкой и нехотя спрятала принадлежности в шкатулку. С каждым днем отказываться становилось все сложнее.

Надо было поесть до того, как нукеры повылезают из своих комнат. Мелко перебирая ногами, Талия быстро шла по коридорам, но остановилась, увидев темную тень впереди. Пустой желудок съежился и заколотился, как заячье сердечко. Воспаленная фантазия снова заворочалась. Талия тряхнула головой и больно ущипнула себя за руку. Ну не дура ли? Ладно матушкина гниль, которая виделась ей на каждом шагу, но тени? Совсем сдурела.

Она заставила себя приблизиться.

Айлан. Он стоял возле зала ставки. Тихий огонь лампад размывал контуры его внушительной фигуры, и издалека она казалась зловещей темной кляксой. Прислонившись к стене, он прислушивался к негромким голосам.

– Шпионишь? – спросила Талия, приблизившись к нему со спины.

Айлан обернулся, не вздрогнув, точно ждал ее.

– Имею право. – Он повел рукой, приглашая Талию самой заглянуть в щель перегородки.

В зале стояла полутьма и горело лишь несколько лампад. Милош сидел на полу и быстро что-то записывал на разложенных перед ним листах пергамента. Мягкие кудри покачивались в такт нервным движениям перепачканной углем руки. Вытянутое, как у ласки, лицо казалось взволнованным. Перед ним, прислонившись спиной к стене, сидел Луций. Халат покрыт пылью, медовые волосы в растрепанном узле. Он рассеянно барабанил пальцами по круглому свертку, покрытому бурыми пятнами. Другая его рука покоилась на колене. Предплечье пересекала запекшаяся рана, раскроившая его от локтя до выступающей косточки на кисти.

Луций следил за Милошем, как зритель на трибуне следит за гладиатором, на которого поставил крупную сумму. О чем он думал, негодовал или радовался, – понять было трудно. Глаза то щурились, то расширялись, на губах появлялась и исчезала усмешка. Лицо, как вода, отражало слишком многое и ничего конкретного.

– Помоги мне, соколица, – шепнул Айлан. – Эта ухмылка к добру или к беде?

Талия не ответила. Откуда ей было знать. Прошло то время, когда она могла считать себя экспертом по расшифровке многослойного вранья Луция. Да и не было такого времени, как недавно выяснилось. Если бы они сидели сейчас вдвоем во внутреннем дворике Лотии, сражаясь за последний кусок мясной лепешки, и обсуждали свежие сплетни, Талия бы сказала, что это лицо читается как «дай мне сутки, и весь Эдес будет обсуждать, что у Висса член фиолетовый». Да только Луцию уже не пятнадцать, и они не в Лотии, а в ставке талорского хана. Это другое. Или нет?

Милош вскинул голову и протянул Луцию исписанный лист.

– Люди трусливы, Даллах, – сказал он, – они смирялись и не с таким.

– Трусливы, – согласился тот, пробегаясь глазами по тексту, – нам нужно напугать их больше, чем они боялись до сих пор, а потом предоставить широкую спину, за которой они смогут спрятаться, – он протянул лист соколу, – добавь драмы. Скучно.

– Это и не развлечение.

– Пожар – это тоже не развлечение, однако ты не отворачиваешься от него с зевком. Страх, Милош. Нам нужен страх. Только знать умеет читать между строк, потому что натаскана видеть намеки, а беженцы сложность