Кровь Тала - Софья Шиманская

Терций откинулся на скамье, перенеся вес тела на руку. Нахмурившись, он внимательно читал послание Луция, периодически вскидывая бровь. К чтению, похоже, у этого плебея и правда привычки не было – он изучал письмо невыносимо долго.

– М-да, – наконец, вздохнул он, – опять намудрил пацан. Не на это я рассчитывал.

Талия злорадно усмехнулась.

– Пропил деньги, которые он тебе оставил?

Терций вдруг резко наклонился над ней и подался вперед, остановившись в дюйме от ее лица. Она застыла. От него пахло почему-то не дешевым пойлом, как должно было, а… базиликом, кажется.

Талия задержала дыхание.

– Не трогай меня. Плохо кончится.

– Покажи.

Талия замешкалась. Если она коснется его и задержит руку, он умрет. Или сойдет с ума. Тело не выдержит боли. Печать Шипов была производной от классической пыточной печати. Опасная штука.

Талия отодвинулась, не сводя с него взгляда. Терций провел языком изнутри щеки и подмигнул ей.

– Не обижай меня, птичка, – примирительно улыбнулся он, – хоть договора на эти деньги у нас с малым и не было, я их пустил в дело. Выкупил несколько ям, тренирую молодежь. Проблема в том, что собирал я парней с перспективой глотки магам резать. А Луций хочет, чтобы они языком чесали. Это дело нехитрое, да вот только руки у них чешутся больше.

– Парней, значит, собирал, – протянула Талия, – сколько их у тебя?

Терций лениво повел плечом.

– Сотен восемь, а с мелюзгой – больше тысячи.

– А нужно тысяч двести, – отрезала Талия, – твои восемьсот плебеев – одному легиону на завтрак. Поэтому они будут чесать языком. И только когда у всего Нижнего города засвербит от желания разнести патрицианские кварталы по камешкам, мы пойдем резать глотки.

– Мы? – Терций снисходительно посмотрел на нее и хохотнул. – Ну ты-то в первых рядах, златовласка.

Во взгляде гладиатора не было вызова, он не провоцировал ее, он… искренне смеялся.

Талия стиснула зубы.

– Я вырезала человеку сердце, наемник, – процедила она, – своими руками.

– Умница какая. И как часто тебе это снится? – вкрадчиво спросил он, а потом за волосы поднял голову Брасса. – Почему ты не смотришь в глаза моему новому другу? Погладь его.

Глаза Цезия глядели на Талию грязно-серой пленкой. Она видела, как зажатые в пальцах Терция волоски по одному отрываются от кожи головы. Один, второй. С каждым голова едва заметно вздрагивала, а окоченевшая сизая кожа не двигалась. А потом мертвое лицо расплылось перед глазами, и его место заняло другое. Испуганное, юное. Так похожее на ее собственное.

К горлу подкатила тошнота. Горькое вино рвалось наружу. Глаза жгло.

Терций убрал голову и неожиданно ласково похлопал Талию по плечу. Не касался кожи – но и не избегал ее. Он ведь понятия не имел, как работает магия, но… не боялся.

– Передай малому, что все будет в лучшем виде. Бухать и трепаться каждый вечер – чем не работа мечты, – он подхватил голову под мышку и упругой походкой направился к баракам, – и не лезь к стервятникам, голуба. Носи весточки и не пачкайся в грязи.

* * *

Вино растеклось по языку ароматами сушеной вишни и граната. В нем чувствовалась легкая терпкость цедры грейпфрута, жасмин и дикая акация, нежные, будто случайно задержавшиеся на виноградной лозе. Талия пила маленькими глотками, прокатывая вино на языке. Играла сама с собой в эту игру, сосредоточенно искала каждый оттенок вкуса. Мысли соскальзывали и комкались, сложный букет сливался в однообразную кислоту. Она теряла фокус. Снова думала о разговоре с наемником. Снова тонула в беспомощной злости. Прикусывала мундштук, прогоняла настырные образы перед глазами и вкрадчивый голос, застрявший в ушах.

«Умница какая. И как часто тебе это снится?»

Каждую ночь. Праймус Арвина снился ей каждую ночь. Не момент его смерти – хуже. Талии снилось, как он приносил ей вино и мясо по совету Луция. Как рассказывал о путешествиях, в которых не был, чтобы произвести на нее впечатление. Как глупо и смущенно улыбался и осторожно касался ее волос с благоговением, с каким касаются края тоги Великого Понтифика.

Праймус снится ей живым. Каждый раз, когда Талия пыталась вспомнить его смерть, она не выдерживала и гнала прочь эти образы.

Слишком много крови. Талия ненавидела кровь. Ее маслянистую нефтяную текстуру и сладковатый металлический запах. То, как сложно было ее отмыть и как она забивается под ногти и в поры кожи.

Терций был прав. Талия вырвала человеку сердце, но даже во снах она отворачивалась от этой грязи.

Талия зарылась пальцами ног в ворс белоснежного, как патрицианская тога, ковра и тоскливо оглядела свои покои. Висящий в комнате белесый дым, местами слоистый, а местами клубящийся от неуклюжих попыток повторить колечки, подобные тем, что делал Милош, лениво ластился к подвешенным на длинных цепях лампадам. Их пламя танцевало в резных разноцветных плафонах, наполняя воздух теплым свечением. Изумрудная эмалевая роспись на стенах, сплетенная в сложные арабески, казалось, шевелилась подобно лентам акробатов. Роскошь этого помещения грела душу и расслабляла мышцы. Краны и бадьи, очаг в центре комнаты, зеркала и столики – все было инкрустировано перламутром, золотом и костью. Одного здесь не хватало – рабов. Талорцы не держали рабов. Грязную работу здесь выполняли свободные слуги, и они знали себе цену. Из украшенного резьбой и самоцветами кувшина мылась Талия своими силами. Никто не помогал ей одеваться, никто не растирал ноги после сложного дня – спасибо хоть белье да тряпки стирали. Каждый раз, когда Талия забывалась и щелкала пальцами в пустоту, ожидая прислуги, ее пронзало капризное раздражение.

А следом за ним – досада.

Она не Марьям. Она не держит ножа за поясом. От грубой одежды ее кожа саднит и чешется. Ее тошнит от мертвечины, и она куксится от того, что ей приходится мыть собственный ночной горшок. Она – Талия. Лотийская краля, так? Она рождена, чтобы ей прислуживали обходительные рабыни, пока она будет кутаться в шелк и парчу, принимать ухаживания и пить дорогие вина.

Дым затрепетал и взметнулся к потолку. Воздух в комнате задрожал от ледяного эха.

– Открывай.

Талия вздрогнула и едва не выронила чашу. Голос Луция раздался отовсюду одновременно. Ей еще и не удалось привыкнуть к новым манерам Даллаха. А тот слишком легко освоился со своим жутким тембром, так еще и нахватался у Аэда властных интонаций.

Она неуклюже поднялась, наскоро втерла пяткой рубиновые капли вина в белый ковер и, поджав губы, направилась открывать дверь.

– Я искала тебя, – сказала она, как только Луций зашел в комнату, – ни в ставке, ни в