Кровь Тала - Софья Шиманская

– Что ж, трибун, – он говорил так тихо, что Марку пришлось напрячь слух, – я позвал тебя снова, чтобы узнать, не удалось ли тебе вспомнить что-то еще о той ночи?

– Госпожа Талия напала на меня с печатью Гнева Богов. После этого я потерял сознание. Что происходило дальше, я не знаю.

– Я изобрел этот прием, Марк. Ты оскорбительно бездарно его исполняешь.

Голос Луция звучал в голове так живо, точно тот стоял за спиной. Марку стоило некоторых усилий, чтобы не обернуться. Он привык.

Публий побарабанил кончиками пальцев по подлокотнику.

– Госпожа Талия была одна?

– Не могу знать.

– Как девушка, выросшая в Доме Развлечений, так легко одолела военного трибуна?

– Не могу знать.

Марк не смотрел Публию в глаза. Он знал, что там увидит. Раздражение. Человек, двадцать лет занимавшийся юриспруденцией и политикой, видел Марка насквозь. Да что уж там, даже простой лавочник с Нижних улиц, и тот без труда прочитал бы все на его лице. Марк знал, как неуклюже и топорно звучит его ложь, и все равно повторял ее снова и снова.

Луций первым провернул этот нехитрый трюк: заставил талорского выродка напасть на себя, чтобы снять подозрения в сговоре. Пусть они давно уже не были детьми, но Марк продолжал подражать своему более сообразительному другу. Да, бездарно. Хорошо, что Луций этого не увидит.

– Ты просто трус. Боишься сдохнуть, цепляешься за соломинку.

Никто не мог доказать, что Марк помог Луцию исчезнуть. Вот только Корвинам не нужны доказательства. Марк не понимал, почему его все еще не казнили. Почему соломинка все еще удерживала его на этом свете. Его не просто оставили в живых, ему сохранили звание и статус. Только временно отстранили от службы под благовидным предлогом восстановления после травмы.

Публий запрокинул голову. Он смотрел на Марка и молчал.

– Эдера жив?

– Не могу знать, – голос Марка дрогнул.

От нанесенных ран Луций должен был умереть. Но когда он вообще считался со своим долгом.

В дверь постучали. Авитус коротким жестом снял барьерную печать, и в комнату вошел кругломордый раб. В руках он держал поднос, на котором стояла металлическая чаша, дребезжащая при каждом его шаге. Когда поднос оказался на столе, раб попятился в поклоне и удалился. Публий кивнул на чашу.

– Выпей.

Это не было предложение. Марк взял напиток, вдохнул приторный запах, к которому успел привыкнуть. Желтоватое мутное зелье с белесыми сгустками пахло забродившими фруктами и мясной лавкой в жаркий день. Челюсть свело, но Марк послушно осушил чашу. Он так ни разу и не спросил, что именно он пьет. Не он здесь задавал вопросы. Это зелье должно было что-то делать с ним, но он не знал, что именно. Чем больше Марк думал об этом, тем сильнее у него чесалась кожа и сводило желудок.

– Эдера не пытался с тобой связаться? – дежурно спросил Публий.

– Нет.

– Вы были друзьями.

Марк прикусил губу изнутри. Больно. Действие Печати Мандрагоры ослабевало. Стоять становилось все труднее. У него оставалось не больше четверти часа, чтобы забраться в какой-нибудь закуток и начертить новую.

– Луций Авитус Эдерион мертв для меня, мертв для Республики, – отчеканил Марк и, не удержавшись, все-таки взглянул в пустые кварцевые глаза консула.

Этот человек от своего имени приговорил к казни собственного брата. Не мог же он ничего не чувствовать. Он же не был статуей на самом деле. Вот тонкая жилка на шее дрожит, гонит по мраморному телу холодную кровь. Марку показалось, что выражение лица Публия изменилось, но он так и не смог понять, в какую сторону.

– Так и есть. Он мертв. Если это изменится, твой долг – сообщить об этом. Иди.

Марк развернулся на пятках и вышел из комнаты, едва не столкнувшись в дверях с рабом. Тот отступил и ощупал Марка любопытным взглядом. И не он один. В коридоре курии было людно. Рабы, плебеи, патриции – Марк чувствовал, как все они смотрят на него, и сам невольно опустил глаза.

Плотная лацерна прикрывала ноги Марка лишь до колена, а ветвистые красные шрамы доходили до лодыжки. Он бы и сам пялился, случись ему увидеть такое. Мага со следами от Гнева Богов на теле. Само заклинание использовалось крайне редко, а следы от него люди встречали только на трупах. В глазах каждого проходящего мимо человека Марк видел праздный интерес.

Луция объявили мертвым. Тело, завернутое в саван, вынесли из Последнего Покоя и швырнули в трупную яму. Нападение на Марка Корвины объяснили попыткой госпожи Талии отомстить за любовника. История запретной страсти и мести была хороша всем. Однако патрицианское общество не желало верить, что шлюха оказалась сильнее мага Старшей Ветви. Впрочем, здесь на руку сыграло происхождение Марка. Старшая Ветвь, ну конечно. Сын торгаша. Такой вполне может проиграть и шлюхе.

– А ты думал, если пес будет верно служить, его посадят за хозяйский стол?

Народ обсасывал придуманную драму, а Марк Центо был единственным живым ее свидетелем. Его спрашивали, как было на самом деле, а он молчал. Патриции посмеивались, а Марк стискивал зубы и делал вид, что не слышит.

Шагая по длинному коридору курии, Марк не дышал. Оказавшись на лестнице, он втянул воздух так, что заболела грудная клетка. Марк сосредоточился на черных мушках перед глазами. Он старался спускаться небрежно и не подволакивать ногу, но она не слушалась.

Люди хотели знать, каково это – получить удар Гневом Богов? Теперь Марк знал. Шрам ветвился по его телу уродливым плющом. Боль ползла по его алым побегам от живота до ступни. Ядовито вспыхивала в случайных местах, вызывала судороги. Какая ирония: раны, нанесенные магией Искусства, невозможно до конца излечить магией Искусства. Марку помогала только Печать Мандрагоры, но всего на несколько часов, и с каждым разом срок ее действия становился немного короче.

Марк медленно спускался по лестнице, а людей меньше не становилось. Он не выдержал и оперся на стену кончиками пальцев, позволив себе передышку.

– Что-то забыл, трибун?

Глубокий, хорошо поставленный голос выделялся на фоне общего гомона. Марк поднял голову, безошибочно выискивая в толпе его владельца.

Человека со странными глазами.

Кир Калеста стоял у подножия лестницы, постукивая пальцем по эфесу гладиуса.

– Нет.

– В таком случае я жду.

Марк стиснул зубы. Ступенька за ступенькой он спустился и даже сумел сохранить бесстрастное выражение на лице. Под пристальным взглядом Кира Калесты это далось ему почти легко. Калеста встретил его вежливым кивком и пропустил вперед, чтобы следовать за своим трибуном на должном расстоянии. Как и положено легату, в одном шаге,