Кровь Тала - Софья Шиманская

– Под тебя, милый, ляжет разве что твоя мамаша, – проворковала она, нежно улыбнувшись поднявшемуся гладиатору, – и то, когда мозги на старости лет скиснут.

Новая волна хохота прокатилась по арене так, что задрожали доски. Кто-то засвистел и заулюлюкал, в спину приставшего к Талии хмыря прилетел огрызок яблока. Толпа была непредвзята.

Мужик стиснул челюсти, потрясая вислыми щеками.

– Борзая какая, – прошипел он, – борзым глотки членом затыкают. Иди-ка сюда.

Он схватил Талию за руку. Она улыбнулась. Там, где его пальцы коснулись голого запястья, с треском вспыхнули золотые искры. Гладиатор заорал и отшатнулся. Запнувшись о собственные ноги в короткой судороге, он кубарем полетел вниз по лестнице под новый взрыв смеха и веселого свиста. Его дружков устроил бы любой исход сцены.

Талия проводила его падение улыбкой. Она была девственницей, которая жила в борделе. Разумеется, предосторожностями она озаботилась еще лет в двенадцать. Печать Шипов для эдесской розы – символично и практично. Лучшая ее работа.

Талия спустилась. Боец лет сорока на вид с длинными усами и добродушным лицом преградил ей дорогу. Вежливо – но уже положив ладонь на рукоять гладиуса.

– Терция, – повторила она громко, – сейчас.

– Надо же, какой я популярный, – раздался сиплый веселый голос, – пусти птичку, Бари. Если прилетела, так неспроста.

Боец посторонился, пропуская ее, и Талия увидела того, кого искала.

Склонив голову набок, Терций окинул ее пронзительным взглядом единственного светло-карего глаза. Второй был закрыт повязкой из дорогого пурпурного шелка, из-под которой виднелись кончики рваных шрамов. Несмотря на холод, он был одет только в короткий хитон, по котийской традиции закрепленный на одном плече. Талия видела каждую вызывающе отчетливую мышцу на его теле. Пока он дрался, ему наверняка было жарко. Сейчас загорелая кожа блестела мелкими каплями пота и покрылась плотными мурашками.

– Магичка, – он неодобрительно щелкнул языком и скрестил руки на груди, – что ж ко мне так маги липнут. Ну, что принесла в клювике?

Когда Луций говорил о Терции, Талия представляла… да хотя бы кого-то вроде Гало. Выбившегося из нищеты бывшего раба со следами чиреев на коже, подгнившими зубами и простецкой кислой мордой. Бедность уродует. Но Терций скалился полным комплектом белых зубов с острыми, выступающими, как у зверя, клыками. И кожа его была гладкой, и лицо сияло плотоядным нахальством. Обаятельная звериная улыбка. Талия заставила себя отвести глаза. Очень хотелось ударить себя по лицу. Или этого Терция. А лучше Луция, который ее выслал к этому Адонису из помойки.

– Посылка, – она швырнула сверток ему под ноги, – от старого друга.

Гладиатор поймал его на носок сандалии и подкинул вверх, перехватывая руками.

Талия внимательно следила за тем, как он срывает обертку со своего подарка, и непроизвольно скривилась, когда голова Цезия Брасса наконец показалась на свет.

Он и при жизни не был красавцем. Смерть его испортила окончательно.

Терций пригляделся к голове и медленно улыбнулся, переводя взгляд на Талию.

– Милаха! – растроганно протянул он. – Я скучал, ночами не спал, все ждал от него весточки, а тут такое. Братцы, сегодня у нас праздник, – объявил он и салютнул отрезанной головой любопытствующим бойцам, – мелюзга, вам тоже нальют. Идите в барак, у папочки деловой разговор.

Народ с шумом потянулся к ветхому бараку. Кто-то из детей побросал деревянные мечи и кинжалы на песок, но под тумаки и рычание старших бросился их подбирать. Мелкий мальчишка подошел к Терцию и ткнул пальцем в ухо Брасса.

– Туго, – сообщил он.

Терций присел на корточки.

– Глянь, что покажу, – он с силой разжал челюсти Цезия, демонстрируя мальчонке распухший фиолетовый язык. Тот и в него восхищенно ткнул пальцем. Терций захлопнул челюсть, прикусив зубами Брасса палец мальчика и расхохотался: – Кусачая тварь. Была.

Пацан захлопал в ладоши и залился смехом. Талия с трудом сдержала рвотный позыв. Она отошла к длинной скамье и не нашла ничего лучше, чем хлебнуть вина из оставшегося там бурдюка. Вино было дешевым и противно горчило, но оно не пахло елкой. Все, что она ела и пила последний месяц, пахло сраной елкой. Разнообразие взбодрило ее дух.

Загнав в барак всех своих подопечных, Терций уселся рядом с ней, перекинув ногу через скамью. Талия отвлеклась от размышлений о том, сколько амфор хорошего котийского она может забрать с собой Печатью Перемещения, и рассеянно уставилась на гладиатора.

Ростом с Луция, но чуть крупнее, лет тридцати на вид. Он брил голову – но судя по контурам пробивающегося ежика каштановых волос, не потому, что лысел. Верх хитона съехал в сторону, открывая дорожку волос на животе. Короткий подол едва прикрывал пах. Талия почувствовала, как краснеет, и это ее взбесило. Обнаженных мужчин она в жизни видела чаще, чем одетых. Может, дело было в том, что в бархате и полумраке смотреть на них было привычнее, чем посреди дня на вонючей арене. А может, бордельные мальчики были тощими как щепки, а к телам бойцов ее глаза еще не успели привыкнуть.

– Ну какова красота, на видное место поставлю, – проворковал Терций, с умилением рассмотрев голову Брасса. Он опустил ее на песок и поднял взгляд на Талию. – Итак, шаманка оказалась права, малой жив и чалится со стихийниками. Что за чудище в него вселилось?

Талия слегка опешила от настолько исчерпывающих слов и простоты, с которой гладиатор – типичный, породистый эдесец – говорил о талорцах, иверийке и Великих Духах.

– Он контролирует холод, – сдержанно ответила она, – и да, он в Тале. Эдесской магии он лишился. Я здесь говорю от его имени.

– Каков! – Терций цокнул так горделиво, как будто он лично подсадил Луцию духа. – Ну говори, птичка. Что он хочет?

– Талия, – холодно представилась она и вытащила из-за пазухи письмо, которое передал Луций, – меня зовут Талия. Все здесь, читай сам. Могу вслух, если не умеешь.

– Талия… а, так ты та лотийская краля! – не обратив внимания на неуклюжую колкость, он снова окинул ее оценивающим взглядом. – Нормальную бабу малой себе отхватил, уважаю.

Талия чувствовала, как кровь медленно заливает ее шею и лицо, весело колотится в венке за ухом и бьет в голову. Она была знакома с Терцием меньше получаса, а он уже бесил ее до дрожи своей плебейской манерой речи, неприкрытым цинизмом и вызывающим видом. А главное – тем, что он заставил дочь хозяйки борделя краснеть от плоской шутки. Не просто краснеть, а сдерживаться, чтобы не начать оправдываться и лепетать что-то про