Во власти Скорпиона. Кто на новенького? - Гриша Громм

— Дела, — выходу из машины и пожимаю плечами. — Сам знаешь, какая неделя была. Муравьи, караваны, торговцы…

— Знаю, знаю, — он подхватывает меня под локоть и ведёт вглубь двора. — Но сегодня ты всё это забудешь. Идём, покажу своё детище.

Проходим через арку в тренировочный двор. И я вижу их.

Десять человек. Все — крепкие, уверенные в себе мужики. Возраст — от двадцати пяти до сорока, самый боевой. Кто-то разминается, растягивая мышцы после утренней пробежки. Кто-то спаррингует — удары звонкие, техника хорошая. Кто-то проверяет оружие.

При нашем появлении все замирают. Короткая команда от кого-то — и они выстраиваются в шеренгу. Быстро, чётко, без суеты. Профессионалы.

— Второй отряд «Скорпион», — говорит Кабанский с нескрываемой гордостью. — Готов к работе.

Прохожу вдоль строя. Медленно, внимательно. Смотрю на лица — обветренные, со шрамами, с глазами людей, которые видели смерть и не боятся её. Руки — мозолистые, с набитыми костяшками. Осанка — прямая, уверенная.

Останавливаюсь напротив первого.

— Имя? Где служил?

— Григорий Пахомов, ваше сиятельство, — голос хриплый, низкий. — Императорская гвардия, пятый полк. Пять лет. Дослужился до сержанта. Потом — наёмником по разломам. Третий и четвёртый уровни Изнанки.

— Почему ушёл из гвардии?

— Недопонимание с начальством, — он криво усмехается. — Я решил потягаться с командиром, командир — со мной. В итоге он в госпитале, я — на улице.

Честный ответ. Мне нравятся честные ответы.

Следующий.

— Матвей Дорохов. Охотник из Одессы. Восемь лет стажа. Специализация — твари третьего уровня и выше. Сорок два закрытых разлома, из них семь — дуэтом.

— Вдвоём? На третьем уровне?

— Приходилось, — пожимает он плечами. — Команда погибла, а твари сами себя убивать не могут. Порталист, сами понимаете, не всегда боевой товарищ, по сути, только портал закрывает.

Уважаю.

Третий — невысокий, жилистый, с татуировкой якоря на шее.

— Семён Кузьмич. Бывший боцман торгового флота. Потом — телохранитель купца Мироновича. Шесть лет при нём был.

— Миронович… это тот, которого съели на Изнанке?

— Он самый, ваше сиятельство, — лицо Семёна каменеет. — Не уберёг. Тварь из разлома вылезла, когда мы меньше всего ждали. Я троих положил, но четвёртый добрался до хозяина.

— И ты выжил?

— Выжил. Убил тварь. Но хозяина уже не спас, — он смотрит мне в глаза. — С тех пор ищу место, где смогу исправить ошибку. Защитить кого-то по-настоящему.

Киваю. Понимаю его. Долг — штука тяжёлая.

Прохожу дальше. Четвёртый, пятый, шестой… Каждый — со своей историей, своими шрамами, своими причинами оказаться здесь. Бывшие солдаты, охотники, наёмники. Люди, которые умеют убивать монстров и готовы это делать за правое дело. Или за деньги. Или за то и другое.

— Кто порталист? — спрашиваю, дойдя до конца строя.

Вперёд выступает невысокий мужчина лет сорока. Худой, жилистый, с цепким взглядом серых глаз. Волосы — с проседью, коротко стриженные. На руках — странные татуировки, похожие на руны.

— Тимофей Лукич Воронов, ваше сиятельство. Порталист второго ранга.

— Второго? — переспрашиваю я. — Не первого?

— Нет, — он не смущается. — До первого не дотягиваю. Радиус подкачал. За пределами — нестабильность. Но в пределах радиуса — работаю как часы. За пятнадцать лет практики ни одного сбоя. Ни одного потерянного груза. Ни одного застрявшего человека.

— Пятнадцать лет — солидно.

— Опыт, ваше сиятельство. Опыт и осторожность. Я не лезу туда, где не уверен. Зато там, где уверен — гарантирую результат.

Смотрю на Кабанского.

— Где ты его нашёл?

Давид расплывается в улыбке.

— Тимофей работал на нашу семью, до всей этой истории с разорением рода, подъёмом с нуля и прочей чепухи, — он хлопает порталиста по плечу. — Я его давно присмотрел. Знал, что пригодится. Держал на примете.

— Хороших людей надо держать на примете, — соглашается Тимофей без тени смущения.

Не поспоришь.

Отхожу на несколько шагов, оглядываю строй целиком.

— Впечатляет, — говорю я Кабанскому. — Правда.

— Каждого лично проверял, — он сияет. — Только лучшие вошли в мой отряд.

Из-за угла появляется знакомая фигура — Цыпа. Видимо, примчался, как только узнал, что я здесь. Лицо сияет, глаза горят, сам чуть не подпрыгивает от возбуждения.

— Господин! Вы видели⁈ — он подбегает, едва не сбивая меня с ног. — Десять человек! Десять настоящих бойцов! Это же… это же армия!

— Не армия, Алексей. Отряд.

— Всё равно! — он машет рукой. — Столько друзей по делу у меня ещё никогда не было!

— Радуешься, значит?

— Ещё как! Теперь этим Косаткам точно конец! — он потирает руки с хищной ухмылкой. — Пусть только сунутся! Мы им такое устроим!

Кабанский хмыкает.

— Алексей у нас главный энтузиаст. С тех пор как узнал про второй отряд — не спит, не ест. Только тренируется и строит планы. Я его еле успокаиваю.

— Это хорошо, — киваю я. — Энтузиазм нужен. Без него никуда. Но и голова тоже. Без головы энтузиазм превращается в безрассудство.

Цыпа быстро становится серьёзным. Кивает.

— Понял, господин. Без глупостей. Обещаю.

— Надеюсь.

Обхожу тренировочную площадку по периметру. Осматриваю снаряжение — всё качественное, ухоженное. Задаю ещё несколько вопросов — о распорядке дня, о системе тренировок, о снабжении. Кабанский отвечает чётко, по делу. Видно, что подготовился.

— Где базируетесь? — спрашиваю напоследок.

— Здесь, в казармах, — Давид указывает на здание за спиной. — Спальни на втором этаже, столовая на первом, оружейная в подвале. Всё под боком. Тренируемся вместе с моими людьми — теми, что остались от старого отряда. Ещё человек пятнадцать, не бойцы, но для охраны и хозяйственных нужд сгодятся.

— Хорошо. Начинайте работать. Первые разломы — завтра. Согласуй с Олегом, чтобы не пересекаться с основной группой.

— Будет сделано.

Собираюсь уходить, но Кабанский придерживает меня за локоть. Оглядывается — убеждается, что никто не слышит — и отводит в сторону.

— Подожди, — говорит он тихо. Глаза горят. — Хочу кое-что рассказать. Не при всех.

— Что такое?

— Булкин, — он понижает голос до заговорщицкого шёпота. — Ты не представляешь, что он сотворил!

— Что?

— Безе — получилось идеально. Я сам видел, как он делал. Взбивал, запекал, вытаскивал из печи… — Кабанский закатывает глаза. — Хрустящее снаружи, мягкое внутри. Тает на языке. Я съел штук десять, не мог остановиться.

— Десять?

— Может, двенадцать. Или двадцать. Не считал, — он отмахивается. — Но это ещё не всё! Сгущёнка! Боги, Скорпионов, эта сгущёнка! Я макал в неё палец и облизывал, как ребёнок! А трубочки… — он прикладывает руку к сердцу. — Пять штук за вечер. Потом ещё три утром. Потом ещё две на обед. Я думал, меня разорвёт от сладостей, но не мог остановиться!

— Давид, — говорю я с усмешкой. — Признайся честно — ты жуткий сладкоежка.

Он смеётся —