Прошка-Паровоз - Денис Старый

Своего рода клуб: людей посмотреть, себя показать. Там же, ну или рядом, после службы, сходились соседушки-кумушки: не разойдутся, пока не перемоют косточки всем другим, а оказавшись по одиночке, так и друг другу.

И правда, стоило маме заикнуться о службе, как Настя тут же засуетилась, готовясь к завтрашнему выходу.

— Так заготовить хустку нужно, точно же! — всплеснула руками сестра.

Удивительный парадокс нашей жизни: мы могли неделями сидеть впроголодь, но, как оказалось, на дне старого сундука хранилась одежда чуть ли не с иголочки. У мамы нашелся нарядный цветастый платок, да и Настя, судя по загоревшимся глазам, была еще той модницей и уже мысленно перебирала наряды. И никто из них не подумал, что это можно было бы продать ради пропитания. Или не покупают, или, что вернее, мои домашние ещё не ощущали свою бедность как острую нужду.

— И тебя же обрядить надо, — мама критически оглядела меня, уперев руки в бока. — Не пойдешь же ты к Богу эдаким охламоном. Батькины сапоги оденешь. Они велики, да что ж… соломы подложишь. Но не в этом же…

Я смотрел на них — живых, смеющихся, строящих планы на завтрашнее утро. И вдруг понял, что в этой идиллической картине зияет черная дыра. Вопрос, который мучил меня с момента пробуждения в этом теле, сам сорвался с языка, разрезая уютный воздух избы.

— Погоди, — сказал я ровным, тяжелым тоном.

Мать, только что привставшая с лавки, так на нее и опустилась. Она осеклась на полуслове, встретившись со мной взглядом. Наверное, она увидела в моих глазах нечто жуткое, совершенно не свойственное мальчишке, который еще минуту назад беззаботно хохотал и щекотал сестру. Взгляд взрослого, пожившего мужика.

— А что же отец? — спросил я. — Почему нет его с нами?

Настя ойкнула так, будто я ткнул в нее иголкой, и вовсе не играючи. А из груди матери исторгся тяжелый стон.

Тишина стала звенящей. Из материнских глаз, в которых еще секунду назад сверкала жизнь, словно ледяным порывом ветра выдуло искру. Лицо побледнело, заострилось, и в уголках губ залегла глубокая, почерневшая от времени пустота и невыносимая боль.

— Зачем тебе ворошить минулое? Года не прошло, сердце еще болит, — прошептала мама.

Губы ее предательски задрожали, а взгляд метнулся куда-то в сторону, словно она пыталась спрятаться от неизбежного.

Если бы этот вопрос не был так жизненно важен, если бы он не касался моего собственного выживания и, возможно, нашего общего будущего, я бы теперь отступил. Оставил бы их в покое. Но нет. Я молчал не покорно, а упрямо и тяжело, и не по-детски смотрел на нее, ожидая ответа.

В это же мгновение я вновь попытался обратиться к памяти маленького, вечно перепуганного Прошки, того, прошлого — выудить из нее хоть крупицу информации об отце и о том, где же он сгинул. И тут же натолкнулся на глухую стену. Что-то подсказывало: дело здесь нечисто.

Мальчишка, чье тело я занял, категорически отказывался даже думать об отце. Сперва я грешным делом предположил, что ему было стыдно: может, батя пил, лупил его почем зря или друга обманул, оказался дрянным человеком?

Но стоило прислушаться к чужим эмоциям, как я понял: дело совсем в другом. Ребенок любил его настолько сильно, что воспоминания причиняли невыносимую, удушающую боль. В этой семье все жили за отцом как за каменной стеной. Именно он был ее стержнем, он наполнял этот дом смыслом — и речь шла вовсе не о деньгах, или, по крайней мере, не только о них.

— Нашли его в сточной канаве… — голос матери сорвался на сиплый шепот, возвращая меня в реальность. — Сказали, упился, оступился и сам упал. Оттого, мол, и синяки по всему телу, и лицо побитое. Но разве ж отец твой… хотя б единожды… никогда!

Глаза женщины мгновенно налились кровью и слезами. Она резко поднялась с лавки и, словно птица, защищающая гнездо, нависла надо мной. В ее сгорбленной фигуре вдруг проступила отчаянная, звериная ярость.

— Ты слышишь меня, сын⁈ — голос ее зазвенел. — Твой отец никогда не был пьяницей! Он всегда был честным мастеровым! Лишнего гвоздя в дом не принесет, пока другие с завода тащили всё, что плохо лежит. Мы же дом строили… Сами… А потом… потом пришли они. Сказали, что дом теперь заводу принадлежит. Что отец ваш будто б ссуду под него взял, бумагу подписал… А мы ж всё, всё на дом тот, каждую копейку, всю кровь наша…

И тут произошло страшное. Из матери словно разом выдернули невидимый стержень. Вся ее ярость испарилась в одну секунду. Она обмякла, тяжело облокотилась о бревенчатую стену и медленно, как-то бесформенно, осела обратно на лавку. Закрыла лицо огрубевшими от работы руками и стала тихо, надрывно плакать, вздрагивая худыми плечами.

— Прошка, ну чего лезешь к мамке? — тут же подскочила Настя, бросаясь к матери и крепко обхватывая ее руками. — Сказано же — не тереби! Ушел отец, нету его, и всё тут!

Внутри меня забился в истерике прежний хозяин тела — маленький, раздавленный горем ребенок. Он рыдал горькими слезами, умоляя прекратить. Но я, ведомый собственным порывом взрослого мужика, который даже не собирался в себе глушить, шагнул вперед. Жестко подавил детскую панику, подошел вплотную и обнял их обеих — худую, вздрагивающую мать и притихшую сестру.

— Теперь всё будет иначе, — произнес я. Голос прозвучал пугающе твердо, с металлом, который никак не вязался с моим юным горлом. — У вас есть я.

Среди ветхих стен снова повисла тишина, но теперь уж совсем другая. Через секунду-другую обе женщины повернулись ко мне.

— Экий мужчинка у нас, Наська! — сквозь слезы усмехнулась мама.

— Это уж да. А вчера-то, как лев дрался… И когда так быстро вырос да возмужал, — сказала Настя, а потом лукаво улыбнулась. — Может, с какой подружкой моей познакомить? А? Готовый, гляжу.

— Я те дам! Сама не готовая, — вдруг опять посерьезнела мама.

Странно это… За Буримова — иди, тут не готова… Маму я пока еще и не понял.

Вскоре с улицы донеслись протяжные, заунывные звуки — кто-то за окном не то орал дурниной, не то рыдал, не то пытался петь. Настя, как и любая девчонка ее возраста, моментально навострила уши и, шмыгнув носом, упорхнула за дверь узнавать дворовые новости. Ну или с каким парнем под руку пройтись.

Я же остался дома. Мать, утерев слезы концом платка, слабо махнула рукой: иди, мол, во двор, погуляй с ребятами. И, возможно, я бы так