Прошка-Паровоз - Денис Старый

Здесь, на улице, воздух был немногим чище — фабричные трубы на горизонте, не отдыхающие даже в воскресенье, щедро приправляли небо сизой угольной гарью. Заводская церковь для того и строилась: молись, кайся, а потом сразу в цех, грехи отрабатывать. Но после храмовой духоты и этот прокопченный ветерок казался живой водой.

Мама торопливо крестилась на маковки куполов, Настя поправляла сползший платок, а я просто стоял, приходя в себя и разминая затекшие ноги.

А потом матушка замерла, уставившись в одну точку. Я проследил за ее испуганным взглядом и увидел женщину. Откровенно, пугающе безобразную. И мама прям позеленела, смотря на тетку. Чего я еще не знаю о семье и о себе? Что за мадам?

В этой мадам отталкивало практически всё. В первую очередь — ее давящая надменность — в иное время за такие взгляды из-под тяжёлых век ей бы плюнули прямо под ноги. Женщина смотрела на всех свысока, как истинная хозяйка жизни, которой все вокруг кругом обязаны.

А может, так оно и было. И если не все вокруг, то конкретно моя семья этой дамочке точно задолжала. Наше убогое жилище — пусть мы и не жили в тесной заводской казарме на нарах, как некоторые другие рабочие семьи — было съемным. Поначалу меня, человека с сознанием из другого времени, искренне удивляло, что за эту продуваемую всеми ветрами гнилую лачугу еще и платить нужно. Но так это и было, а эта мадам, очевидно, была нашей домовладелицей.

Она была безобразно, патологически толстой. И полноту, и худобу нужно ещё уметь носить, обыгрывать. Полные дамы часто бывают весьма милыми, обаятельными, по-настоящему уютными и домашними. Но перед нами стояла настоящая мегера, чья тучность казалась истинным физическим уродством, отражением ее внутренней алчной сути.

Ее двойной, а то и тройной подбородок тяжело свисал на грудь, несмотря на то, что женщина несла свой нос по ветру, высоко и надменно задрав голову, словно нарочно, как только могла, возвышаясь над жалкой толпой. И всё это монументальное тело было заковано в невероятно пышное и дорогое платье с тяжелыми шелковыми юбками. Наверное, один только подол этого одеяния стоил как несколько лет аренды всего нашего убогого жилища.

— Матрона Адольфовна… — обреченно просипела моя мама, разом побледнев.

Она произнесла это отчество с таким первобытным ужасом, словно подсознательно знала, что имя «Адольф» принадлежит истинному чудовищу. Зверю, который в моем родном двадцатом веке стал воплощением изуверства и зла.

— Мама, пошли быстрее, сторонкой пройдём, — испуганно дернула матушку за рукав моя сестра Настя, пытаясь утащить нас в спасительную толпу прихожан.

Но было поздно. Этот грозный, необъятный постамент в шелках начал медленно разворачиваться в нашу сторону. Сложилось стойкое впечатление, что стой я чуть ближе, я бы непременно услышал ржавый скрип и грохот несмазанных шестеренок внутри этого огромного изваяния.

Хищная, плотоядная улыбка исказила её лицо. Ухмыляясь, она властно и призывно махнула пухлой рукой, унизанной перстнями, в сторону моей оцепеневшей матери. Мол, иди-ка сюда, милочка, я как раз собираюсь позавтракать… и, кажется, сегодня в меню будешь ты.

Нужно спасать своих женщин.

Глава 13

Калуга.

8 мая 1887 года.

Мать начала мелко дрожать, её глаза налились неподдельным страхом.

— Что происходит? — тихо спросил я.

— Да ведь у нас за два месяца не плачено, — шепотом прояснила обстоятельства Настя. — Если б Матрона Адольфовна не была такой ленивой, она бы уже давно пришла нас выселять.

Острое, почти первобытное желание защитить своих женщин, свою семью, захватило меня целиком. В голове мелькнула мысль: будь здесь настоящий глава семейства, мать могла бы со спокойной усмешкой смотреть на эту мегеру, зная, что муж, как это всегда и бывало, всё решит и оградит их от любых неурядиц. Но отца рядом не было. Его не было совсем.

— Ну, так поговорю с ней! — строго заявил я, стараясь, чтобы мой голос звучал абсолютно непоколебимо.

— Да куды ж тебе⁈ — в отчаянии всплеснула руками мама.

Но я уже взял инициативу в свои руки и решительно направился в сторону этой необъятной женщины, подошел к ней и вежливо поздоровался. Смотреть пришлось снизу вверх: она была не только шире, но и заметно выше меня — едва ли не на целую голову.

— Ишь, задохлика своего подослали, — поморщилась она. — Задолжали вы мне семь рублей. Нечего тут разговаривать, вертайте в зад мои деньги или же вышвыривайтесь вон! — рявкнула она, но при этом вдруг принялась рассматривать меня каким-то откровенно плотоядным взглядом.

Вертать в зад… Да в такой зад…

Но я тактично не стал уточнять. А выдержал паузу, лихорадочно соображая, что же можно ей предложить. Настроена она была столь решительно, что в этот раз точно не поленилась бы дойти до нашего барака и самолично выгнать нас на улицу. К тому же неподалеку зыркал глазами знакомый мне околоточный.

Тот, что спас в драке не столько меня, сколько тех, с кем я дрался, а мне позволил не довести дело до смертного греха. Благодарен ли я? Тот случай, когда не могу сказать «спасибо». Ибо точно не от благих побуждений этот местный блюститель порядка разогнал шпану.

Он внимательно наблюдал за происходящим, по всей видимости, готовый кинуться в бой, если я не то что действием, а даже дерзким взглядом оскорблю эту влиятельную особу.

— А ведь похож на отца своего… — вдруг протянула женщина, буквально поедая меня глазками. — Мясца бы тебе немного прирастить, так и вовсе был бы вылитый он.

По спине пробежал холодок. А я в это время нервно пытался сообразить: интересно, какое нынче в Российской империи законодательство по совращению малолетних? Я же несовершеннолетний, так? Но, похоже, такого понятия, как такт или мораль, у этой дамочки не было в принципе. Нужно было срочно ломать ей сценарий.

— Достопочтенная госпожа, с глубоким уважением и трепетом страстно хотел бы выразить искреннее восхищение вашим нарядом, — елейным, безупречно выверенным тоном произнес я.

Глаза женщины полезли на лоб. Вот только что они были словно две мелкие щелочки, заплывшие жиром, а теперь расширились так, что, казалось, вывалятся наружу.

— Вот это да… Ты где ж словам-то таким выучился? — с явным недоумением и даже некоторой растерянностью спросила она.

Теперь она смотрела на меня совершенно иначе. Наверное, пыталась рассмотреть во мне кого-то другого, а не того худого, пусть и долговязого парнишку, которым я сейчас являлся. Не обычного парня лет шестнадцати. Хотя я догадывался, что мог бы выглядеть и