Прошка-Паровоз - Денис Старый

— Я сделаю, господин Буримов, — помертвевшими губами промямлил Эраст.

— Да куда ж ты денешься? Сделаешь, конечно, — плотоядно усмехнулся тот.

На ватных ногах цеховой смотритель потопал к выходу. Разум его был настолько замутнен пережитым ужасом и одновременно предвкушением денег, что он даже не вписался в дверной проем. Задумавшись, Эраст с глухим стуком ударился вспотевшим лбом о дубовый косяк, охнул и поспешно скрылся в коридоре.

— Как думаешь, Немой, сделает он то, что я потребовал? — не оборачиваясь, спросил Буримов у своего телохранителя.

Немой даже не стал мычать или мотать головой. Он прекрасно знал: вопросы, которые хозяин задает в таком тоне, не требуют никаких ответов. Была у Буримова такая странная слабость — он любил вести монологи с Немым. Правда, обычно делал это, будучи в изрядном подпитии. А тут — всего-то четыре рюмки коньяка, и пожалте.

Тому, чьего вида было достаточно, чтобы напугать всех вокруг, и чаще всего даже не требовалось собирать пальцы в кулак, оставалось только следить, чтобы на лице не прочесть было ни досады, ни ненависти.

— Грустно мне, друг мой Немой… — Кондрат Петрович тяжело вздохнул, залпом влил в себя коньяк из стограммовой рюмки, чуть поморщился, прикрыл глаза. — И Настя… Настя всё ждет, чтоб ты мне ее сюда за косу приволок. Ершится, курва. А ты же знаешь… — он пытливо посмотрел на изувеченного гиганта. — А ты знаешь?

Немой медленно кивнул, наклоняя массивную голову.

— Знаешь, что я всегда люблю по согласию. Чтобы любили меня, чтобы уважали трепетно! Никто во всей Калуге не посмеет сказать, что Кондрат Буримов берет девок силой. Никогда! А вот она… она, голь нищая, не желает, понимаешь ли, под меня. Ни в какую. И знаешь что?

Буримов раздраженно схватил со стола даже не рюмку, а целый пузатый фужер. Выплеснул из него прямо на пол остатки дорогой сельтерской воды, до краев наполнил шустовским коньяком и залпом, как простую сивуху, выпил.

— Всё знаешь, Немой! Распаляет она меня этим своим упрямством. Ох, распаляет! А знаешь что? Пошлю-ка я завтра к ней снова Демьяна… Пусть он отнесет ей уже не цветастый платок, а кольцо. Дорогое, золотое колечкр с камушком! Вот как я ее люблю…

Буримов плеснул коньяка теперь уже в рюмку и молча пододвинул Немому. Тот покорно опрокинул крохотную рюмку, и обжигающий напиток словно бы без следа провалился в его утробу, как в бездонную бочку. Ни один мускул не дрогнул при этом на его лице.

— Что? — вдруг вскинулся Буримов на своего собеседника, не проронившего ни звука. — Ты хочешь сказать, что я так со всеми своими девками поступаю? Что перепортил всех фабричных красавиц, особенно тех, кто за корку хлеба готов был мне отдаться? Знаю, знаю, что именно это ты и хочешь сказать своим молчанием! А почему я именно ту, гордую Настю приметил, знаешь? Да ни черта ты не знаешь!

— Бам!

Пудовый кулак купца с грохотом обрушился на массивный стол. Пока что это физическое противостояние закончилось в пользу крепкого дуба, но еще пара-тройка таких остервенелых ударов, и разгоряченный Буримов мог бы и надвое расколоть толстую столешницу.

— А потому что батька ее… сука такая… батька ее однажды осмелился плюнуть мне прямо в рожу! Мне — в лицо! — прорычал Кондрат Петрович, багровея и брызгая слюной. — И побил, да прилюдно! А тебя, сука, рядом не было, ты в это время в околотке сидел за драку… Вот и захотелось мне поближе посмотреть, что же там за отпрыски выросли у этого смельчака, которого уж…

Буримов резко осекся. Тяжело, со свистом задышал, глядя в пустые, немигающие глаза своего цепного пса.

— А впрочем, вот это ты точно знаешь, — уже тише, с жуткой усмешкой закончил купец. — Сам ведь его на тот свет отправил…

Глава 12

Глава 10

Калуга, ресторан при Киевской гостинице.

7 мая 1887 года

Удивительное дело: в этом доме царила такая теплая, густая атмосфера, что нищета просто переставала бросаться в глаза.

В своей прошлой жизни я порой бывал в очень богатых особняках. Там полы заливали чуть ли не золотом, а эксклюзивный черный мрамор, казалось, вырубали из скал обнаженные топ-модели с обложек глянцевых журналов.

Но парадокс в том, что именно в тех стенах жила настоящая, ледяная нищета — нищета духа. Да, кто-то со мной не согласится. Начнут доказывать, что ступать ботинком по элитному камню куда приятнее, чем почти что босой ногой по грубым деревянным доскам, поверх которых разве что раскидана солома.

Каждому свое. Конечно, хорошо б и душу возвысить, и бок сытый где пригреть. Но если приходится выбирать, то лучше радоваться тому душевному теплу, что имеешь, а к острому уму и бойкому духу и материальное приложится.

Вот мы и радовались. Нас накрыло каким-то глупым, совершенно иррациональным весельем. Мы смеялись, подначивали друг друга, словно пьяные. Впрочем, мы и были пьяны — от сытости. Впервые за последние недели две мы поели от пуза, и эта простая еда казалась настолько невероятно вкусной, что наслаждение граничило с абсолютным, первобытным счастьем.

— А чего ты тут! — Настя привела «весьма убедительный» аргумент, звонко рассмеявшись и больно ущипнув меня за плечо.

— А чтобы! — максимально «информативно» парировал я, ткнув ее пальцем под ребра.

Сестра взвизгнула, уворачиваясь. Было понятно, что она до ужаса боится щекотки. Но тут в нашу возню вмешалась мама.

— А ну, охолоньте! — задорно крикнула она и, зачерпнув из глиняной кружки, плеснула мне прямо в лицо холодной водой.

Я фыркнул, утирая мокрые щеки. Юмор у мамы, конечно, еще нужно подтянуть — не то чтобы обхохочешься, — но злиться было невозможно.

Только и хотелось, крикинуть — остановись, мгновенье!..

— Завтра в церковь надо сходить. Коли не придем, судачить будут. Да и Господа возблагодарить за сытость, — сказала, помолчав, мама. — Вот ведь нынче с голоду не дохнем.

Умеет она… Вовремя про «дохнем». Лицо мамы разгладилось, посерьезнело. Она принялась убирать со стола, и в ее движениях сквозила застарелая, въевшаяся в подкорку бережливость бедняка: она бережно, едва ли не с благоговением, собирала крошки и недоеденные кусочки хлеба в чистую тряпицу. Ни одной крупицы не должно пропасть.

Надо — так надо. Бог дал, а нам беречь. В прошлой жизни я не был таким уж религиозным человеком. Как и многие, вспоминал о храме лишь по большим праздникам — куличи на Пасху, по крайней мере, святил исправно. Но для здешних людей церковь была чем-то иным, гораздо большим. Это не только