Позиция Сомина 2 - Павел Смолин

Здесь — Юрины родители. С Алексеем я по-настоящему подружился, Анну Петровну уважаю, Ксюшка — классная, а маленькому Кольке придется впервые нажать на педальки машинки без меня.

Здесь — вот эти два пацана. Блондин — друг. Лучший друг в этой реальности. Вон, с койки встал, свет включил и помогает мне собираться — вынимает из моей тумбочки мои документы и складывает стопкой на стол. Ценю. Второй — усатый — много бесил, и порой даже сейчас это делает, но с каждым днем все меньше и меньше. Привык я к Вите, и он в нынешней своей ипостаси очень даже неплох.

Здесь — секция с ребятами и Гордеевым. На следующий турнир мы должны были ехать втроем — я, Дима и Федя. И я уверен, что оба они набрали бы неплохое количество баллов.

Здесь — восьмое марта. Стих выучен, отрепетирован, торт на нужное число персон рассчитан. Да даже Костя спеть уже готов — уговорили. Но придется девчонкам обойтись в этом году без Асадова.

Здесь — Таня. Я почти уверен, что смогу «перевести» ее учиться в Москву, поближе ко мне. Почти уверен, что она согласится. Но сейчас, в предельно странной ситуации… Мы же даже не поговорили! Не поговорили, а я — сваливаю непонятно на сколько!

— Такси ждет, — снова поторопил Шилов.

А мне-то что? Не мне за него платить. Но ускориться нужно ради остановки на вахте.

— Кость, батя приедет, скажешь ему? — попросил я. — Я с Москвы-то на почту им позвоню, но…

— Конечно, Юр, — отозвался Костя.

— Про масло с ним поговори — лишним не будет, — добавил я.

— Поговорю, но себе ни копейки, — кивнул блондин.

— Какие «масло» и «копейки»? — не понял Витя.

— Да неважно, колхозные дела, — отмахнулся я. — В деканате-то в курсе? — спросил я Шилова.

— Гордеев расскажет.

— А мы — остальным расскажем! — оживился усатый. — Весь институт должен знать и гордиться тем, что ты едешь к самому Ботвиннику! Подумать только — обычный паренек из сибирского колхоза…

— Подсобного хозяйства, — поправил я.

— … В недрах тайги, — не внял поглощенный пафосом момента Витя. — Меньше чем за год проходит путь от любителя до шахматиста, которым интересуется корифей Советской шахматной школы!

— Скорее «патриарх», чем «корифей», — поправил Шилов.

Пока они трепались, я закончил с чемоданом, распихал документы по внутренним карманам, сунул резервную десятку в пришитый к трусам карман, кошелек с остатками наличности во внутренний карман пиджака, добавив туда же сберкнижку. Готов.

— Ребят, Тане подарок передать будет нужно, если я к 8 марта не вернусь, — попросил я.

— Передадим, — пообещал Витя, но я был уверен, что передаст Костя.

— Вроде все, — вздохнул я и пожал руку «Арыйцу». — Не прощаемся.

— Возвращайся с победой, — пожелал усатый, когда я пожал руку и ему.

— Наконец-то, — проворчал Шилов, вернул шапку на голову, подхватил чемодан, и мы с ним спустились на вахту.

— Полторы минуты, Юр! — попросил я и снял трубку телефона.

Тетя Клава выглянула из коридора с комнатами для работников общежития:

— Я про Ботвинника только по радио слышала, а ты — к нему едешь.

— Попробую достать для вас карточку с автографом, — ответил я, набирая номер.

— Да не ответит пассия твоя, нормальные люди по ночам спят, — сочувственно вздохнула вахтерша.

— Ниче, попытка не пытка, — слушая гудки, ответил я.

Шилов красноречиво посмотрел на часы.

Гудок, еще гудок… Ну давайте, кто-нибудь! Желательно — Таня или хотя бы ее отец. Да даже на тещу согласен, хотя бы передать, что я на время уезжаю…

Длинные гудки сменились короткими. Я набрал номер снова, и услышал только короткие. Ясно, советский «беззвучный режим».

— Не переживай, Юрка, — с мягкой улыбкой подбодрила меня тетя Клава. — Ночь просто. И простуда. Лети с легкой душой — нельзя с тяжелой лететь, самолет не взлетит.

Повесив трубку, я не смог не улыбнуться в ответ:

— Спасибо, теть Клав.

Не то чтобы отлегло, но как-то все-таки легче стало. Много, ой много людей за какие-то полгода в меня поверило. Многие будут по мне скучать. И многие будут надеяться, что это — не зря: просто настало время для меня идти дальше. Лишь бы путь этот был не зря.

Холодная тьма вонзилась иглами в лицо, царапнула голую шею, ледяной воздух почти заставил закашляться. Шилов несся вперед чуть ли не вприпрыжку, и я его понимал — богато живет мастер спорта, но счетчик-то тикает, а мы — не едем.

В машине было тепло, шуршала печка, но водитель испортил впечатление дымящейся в его зубах «Беломориной» при закрытых окнах. Хреново все-таки, что Брежнев курильщик — я уже пару раз пытался просить окружающих не дымить в закрытых помещениях, но в ответ ловил «генсек курит — а мне нельзя?».

— Едем? — спросил таксист.

— Ну конечно едем! — нервно ответил Шилов одновременно с появлением на счетчике лишней копеечки.

В моей голове тоже щелкнуло. Ботвинник! Тот самый Ботвинник! Это почти как со Сталиным познакомиться, потому что Леонид Ильич при всем уважении не тянет. Обыграю ли Ботвинника или тех, кого он посадит играть против меня ради поддержания личного авторитета? Обыграю, и ради этого не постесняюсь расчехлить программу.

— Трудно меня к Ботвиннику пропихнуть было?

— Не так, чтобы трудно, — пожал плечами Шилов. — Мой учитель — его ученик. Я поначалу просить не хотел, регалий-то у тебя нет, а потом, когда ты «Буревестник» в пух и прах разнес, решил, что пора — здесь для тебя соперников не осталось.

— А у тебя был учитель? — удивился я.

— У всех людей хоть какой-то учитель, но есть, — фыркнул Юра. — Старенький уже совсем, в библиотеке имени Горького работает. Я ему записи твоих игр показал. Цени.

— Очень ценю, — признался я. — Но отплатить получится едва ли.

— А ты уже, — улыбнулся Шилов. — Не зря я в Сибири жить остался — вот, потенциального гроссмейстера миру открыл. Буду теперь до конца дней своих гордиться и искать новых — если один завелся, значит и другие будут.

— Бог даст — будут, — на автомате ответил я.

— Шахматисты —