Позиция Сомина 2 - Павел Смолин

Хорошо-то как.

В этот момент, когда я расслабился, ко мне подсела Люська. Пересела грамотно — сначала «за пирожками», потом «а тут дым в глаза», потом просто оказалась рядом со мной, и я почувствовал, что температура у костра изменилась градусов на десять.

— Юр, а Юр, — сказала Люська. — А в Венесуэле правда жарко?

— Не знаю, я ж не был, — вежливо ответил я.

— А ты там в чём будешь? В костюме?

— В костюме.

— Тебе идёт костюм, — сообщила Люська и положила руку мне на колено.

Я убрал. Люська нашла его снова.

— Люсь, — сказал я тихо.

— Что «Люсь»? — громко сказала Люська. — Я, может, тоже хочу как в кино.

Сашка встал. Вставал он долго, потому что был большой и потому что самогона в нём булькало изрядно

— Ты че? — исчерпывающе обозначил он претензию ко мне, закатывая рукава рубахи.

— Ниче, — честно ответил я.

— А че она к тебе этывается?

— Понятия не имею, — сказал я. — Я, между прочим, сижу и ничего не делаю. Спроси у неё.

Это была ошибка. Спрашивать у Люськи Сашке было нельзя, потому что Люська немедленно вздёрнула подбородок и сообщила костру, что Юра — человек с положением, а некоторые вон только силос таскать и умеют.

Дальше случилось неизбежное.

— Сань, — сказал я, вставая. — Не надо.

— Надо, — заявил он.

— Тебе ж завтра на работу.

— Надо, — повторил он.

Сашка размахнулся широко, красиво, от плеча, словно предлагая мне выбрать между нокаутом и уворотом. Я не стал уворачиваться. Я шагнул вперёд, внутрь замаха, куда его кулак попросту не доставал, и врезался ему макушкой куда-то в область брови.

Больно было обоим. Мне — сильно. Ему, судя по звуку — сильнее. Заорав, Сашка махнул лапищей и попал мне в левую скулу. В голове зазвенело, но челюсть выдержала.

А потом Мишка с Генкой заорали и повисли на Сашке с двух сторон.

— Всё! Всё! Кровь!

— Сань, кровь!

— Первая кровь, отвяжись!

У Сашки над левым глазом была рассечена бровь. Он мотал головой, отфыркивался, пытался что-то сказать, а Люська уже совала ему платок и командовала «прижми, дурак».

Я сидел на бревне и трогал скулу. Скула наливалась.

— Здорово ты его, — уважительно сказал Мишка.

— Я головой, — признался я. — Я по-другому не умею.

— Так и правильно! — обрадовался Мишка. — У тебя ж голова главная!

Сашка с прижатым ко лбу платком посмотрел на меня одним глазом.

— Ты чего в меня башкой полез? — обиженно спросил он.

— А ты чего размахнулся, как мельница? — парировал я. — Я же вижу — сейчас прилетит. Куда мне деваться?

Сашка подумал.

— Ну да, — согласился он. — Я от души бью.

Через десять минут мы сидели рядом на одном бревне, он с платком, я с примотанной к скуле мокрой тряпкой, и допивали, что осталось. Довольная Люська прижималась к руке своего раненого героя.

— Ты, Юрка, не обижайся, — попросил Сашка.

— Не обижаюсь.

— Ты в свою эту… Весуэлу…

— Венесуэлу.

— Ага. Ты там выиграй, а то нас зыковские задразнили уже. У них поэт.

— Я в курсе, — сказал я. — Я его лично знаю.

— Да ну! — оживился весь костёр. — И как он?

Я подумал.

— Стихи хорошие.

Костёр разочарованно загудел.

— А сам?

— А сам — говно, а не человек, — развел я руками.

Домой я пришёл в первом часу. В сенях горел свет. Мать сидела за столом и перетирала посуду — не потому, что посуда была грязная, а потому, что не могла лечь, пока в доме не всё в порядке.

Она подняла на меня глаза, отложила полотенцу, встала и спросила обещающим большие проблемы тоном:

— Это что?

— Это скула.

— Я вижу, что скула! Это что на ней?

— Радость от встречи со старыми друзьями, — улыбнулся я.

— Юрка!

— Мам, всё нормально. До первой крови.

— До чьей⁈ — страшным шёпотом спросила мать.

— Я-то цел, — хохотнул я.

Анна Петровна ушла в горницу, вернулась с мокрым полотенцем и высказала мне всё, что думает о деревне, о самогоне, о девках, о Сашке, о Сашкиной матери и, отдельным пунктом, о моей голове, которой я, по её сведениям, зарабатываю на жизнь.

— Тебе ж в город! — убивалась она. — Тебе ж характеристику брать! Тебе ж фотографироваться!

— В обкоме будут смотреть? — уточнил я.

— А ты как думал⁈

— Скажу, что упал.

— Кто ж тебе поверит?

— Мам, — мягко улыбнулся я. — Это обком. Там все всё понимают и все делают вид. Главное — чтоб формулировка была приличная.

В дверях появился отец. В майке, заспанный, с кепкой в руке — он и спать, по-моему, ложился с кепкой где-нибудь неподалёку. Посмотрел на меня. Посмотрел на скулу. Посмотрел на мать.

— Из-за д-девки? — спросил Алексей.

— Из-за девки, — признал я.

— А он?

— А у него бровь в труху.

— Х-хорошо, — одобрил отец.

— Лёша!!! — взвилась Анна Петровна.

— А ч-чего? — невозмутимо ответил отец. — Пусть з-знают, что С-сомины не д-дурее других!

И ушёл спать, страшно довольный, а мать ещё минут пятнадцать выговаривала нам обоим всё, что мы заслужили.

Я лежал на кровати, прижимая к скуле полотенце и слушал ночную деревенскую тишину.

Неплохо съездил.

Конец второго тома.