Позиция Сомина 2 - Павел Смолин

— А это где ж? — спросила одна из материных сестёр.

— В Южной Америке, — ответил я.

— Это где Куба? — уточнил кто-то.

— Рядом.

— А там жарко?

— Не знаю, я ж не был еще, — улыбнулся я.

— Жарко! — авторитетно заявил Пал Палыч. — Стыдно, товарищи! Венесуэла, на секундочку, наш стратегический союзник по ту сторону океана! — он отпил компота из стакана и скромно пояснил. — В телевизоре говорили. Еще год назад.

— А рыба-то там поди хуже нашей, — оживился дядя Гриша.

— А крокодилы там есть? — спросил Колька откуда-то из-под стола и сразу же поплатился.

— Ну-ка вылазь, крокодил, а то уши надеру! — шикнула на него Ксюша.

Посмеялись.

— Ты, Юрочка, сальца с собой возьми, — посоветовала баба Шура. — А то худющий совсем.

— Во-во! — поддержала Анна Петровна. — А то скажут, что мы тебя не кормим совсем!

— Возьму конечно, — пообещал я.

— А его возить-то можно? — заинтересовался Пал Палыч. — Там же эта, как ее… — задумался.

— Т-таможня, — подсказал Алексей.

— Во, наконец-то еще один телезритель в нашей глуши! — снисходительно похвалил Пал Палыч.

Председатель приехал в четвёртом часу, на «козлике», в самый разгар, когда стол уже дошёл до песен, но еще не потерял способности разговаривать. Звали его Николай Фомич, был он мужик грузный, красный, в пиджаке поверх рубахи навыпуск, и появление его во дворе Соминых означало, что Сомины окончательно перешли в другую категорию.

— Не помешал? — спросил он, зная ответ.

— Николай Фомич! — вскинулась мать. — Мы думали, вы уж не придете! Хорошо, что пришли — проходите, сейчас вам приборы найду.

Ему освободили лучший стул — освободил Пал Палыч, который тоже питал к председателю понятные чувства. Председатель выпил, закусил, похвалил грибы, похвалил хозяйку, отдельно похвалил забор, а потом перешёл к делу, ради которого приехал.

— Ну что, Алексей, — сказал он громко, чтобы слышали все. — Дрова тебе будут.

— Сп-пасибо, — сказал отец.

— И не какие-нибудь, — председатель поднял палец. — Лиственных пород. Берёза. Заслужили, — веско сказал председатель. — И это ещё не всё.

Он выдержал паузу. Артист.

— Ксения, — обратился он к сестре. — Тебе с сыном путёвка. На июль.

— Куда? — не поняла Ксюша.

— На Шира.

На Шира, Беле и Красноярское водохранилище в деревне ездили многие, как и во всех населенных пунктах на полтыщи километров вокруг курорта, поэтому не особо впечатлились. Но все равно — по путевке-то кормят, холят и лелеют, а «дикарями» без личного транспорта приходится долго ехать поездом и автобусом, обвесившись палатками и припасами.

— Мальчонке здоровье поправить, — пояснил председатель. — В больнице лежал ведь? Лежал. Вот и путёвка. По линии профсоюза.

Ксюша сидела и молчала. Потом у неё задрожали губы, и она быстро встала и ушла в дом. Мать посмотрела ей вслед, потом на председателя, потом опустила глаза в тарелку.

— Ну вот, — смущённо сказал Николай Фомич. — Я ж как лучше.

— Да это она от радости, — пояснил я.

Председатель покивал и налил себе сам, а через минуту с дальнего края стола раздался голос:

— Так они ж на море в прошлом годе ездили.

Голос был не злой — просто у человека внутри что-то не сошлось, и он это озвучил.

— Ну и ч-че? — спросил Алексей.

Да ниче, — ответил голос. — Живут же люди.

Стол загудел. Кто-то засмеялся, кто-то сказал «да брось ты», баба Шура громко и авторитетно объявила, что Ксюшка вообще-то тоже худющая, и ей обязательно надо взять с собой сала.

К девяти гости начали расходиться. Мать с Ксюшей и бабой Шурой перешли к завершающей стадии праздника — уносить, накрывать, разбирать и обсуждать, кто как выглядел.

Я стоял перед калиткой и вполне искренне махал рукой уходящему дяде Грише, и тут услышал голос:

— Юрка!

Их было пятеро. Трое парней и две девушки, все примерно Юриного возраста, и все, судя по интонации, знали меня лет с трёх.

Я не знал никого. Ситуация привычная, и за год я выработал методику: улыбаться широко, говорить общими фразами, вопросов не задавать, а на вопросы отвечать вопросами. Главное правило — никогда не называй имя первым.

— О! — сказал я с максимальной теплотой в голосе. — Ну наконец-то, я уж думал по лесам вас собирать придется!

Сработало. Обнялись, похлопали по спинам.

— Пошли на костёр, — сказал самый здоровый из них.

На голову выше меня, шея с мое бедро, руки соответствующие. Работал он, судя по всему, там, где надо поднимать тяжёлое, и поднимал он его много.

— Пошли, — согласился я, потому что мыть посуду и убираться во дворе не хотелось.

Костёр жгли за деревней, у поворота на старую дорогу — там было вытоптанное место, брёвна вместо скамеек и следы многих поколений МПХ-шной молодежи. Разожгли быстро, достали бутыль мутного самогона, сало, хлеб, огурцы, вчерашние пирожки. Тощий и высокий парень тронул струны старенькой гитары.

Меня усадили на почётное место — на самое толстое бревно.

— Ну, рассказывай, — потребовал крупный.

Я рассказал, уложившись минут в десять. Ребятам хватило, и она перешли на более актуальные темы. Следующие два часа я слушал. Слушал внимательно, кивал, хохотал в нужных местах и вставлял реплики строго общего характера: «да ладно!», «а он что?», «не может быть», «ну ты даёшь». Из этого потока я постепенно выудил, что крупного зовут Сашка, второго — Генка, гитариста — Мишка, а девушек — Люська и Валя. Что Люська при Сашке, а Валя при Генке. Что Мишка осенью в армию. Что в клубе новый киномеханик, и он жулик.

— Юрка, а помнишь, как ты с крыши сарая сиганул? — спросил Мишка.

— Как не помнить, — сказал я.

— А ногу-то тогда сломал? — подключилась Валя.

— Да вроде нет, — пожал я плечами.

— Да не ломал он, — поддержал Генка. — Он тогда только руку зашиб.

Самогон был страшный. Я пригубил из вежливости, и потом весь вечер незаметно подливал себе воды из фляжки, потому что отлеживаться пару дней не хотелось.

Мишка играл тремя аккордами, но с душой, и пели все. Огонь трещал. Искры уходили вверх и гасли.