Позиция Сомина 2 - Павел Смолин

— А я на другом конце страны сижу и нифига не знаю, — вздохнул я. — Про свадьбу-то знал, и даже телеграммой поздравил, но…

— Понимаю — как будто уехал из одного города, а вернулся в другой, — улыбнулась вахтерша.

— Че с дракой-то? Его из института не выпрут за нее? И замечали, как несправедлива жизнь? Рыжий вон сколько накуролесить успел, чуть из института не вылетел, а заявление его столько же веса имеет, сколько того же Кости.

— Нечестно, — признала тетя Клава и поморщилась. — Марата теперь в жизнь из института не выгонят — его в Союз писателей взяли.

— Че-о-о?!! — выпал я в осадок.

— А ты не знал? — удивилась вахтерша. — Вы ж вместе жили, думала — видел, как он стихи пишет.

— Думаю он стихи писал у баб и в кабаках, — буркнул я. — Как и положено долбаной тонко организованной творческой личности.

— Вроде смотришь — мелкий человечишка, непутевый, а стихи — хорошие, — вздохнула тетя Клава.

Может ли член союза писателей иметь рычаги влияния на милицию и институтское начальство? Какое-то, конечно, может, но сильно ограниченное: до уровня Рождественского-то точно добраться не успел. И дай Бог, чтобы не добрался, иначе я совсем в поэтах разочаруюсь.

— Что я еще пропустить умудрился, теть Клав? — спросил я.

Она задумалась, постучав пальцем по щеке:

— Что-то было… Точно! Витька-то наш с какой-то егозой с матфака сошелся. Говорят — шахматистка. Маленькая такая, — указала рукой над полом.

Не так много кандидаток.

— С Вероникой что ли? — хохотнул я.

— Воть чего не знаю, того не знаю, — призналась вахтерша.

— Спасибо, теть Клав, — поблагодарил я. — Правда. Я вам кстати гостинец из Куйбышева привез. На восьмое марта, по принципу «лучше поздно, чем никогда».

Я подарил довольной таким поворотом вахтерше конфеты и пошел в комнату. На кухне было тихо. Я заглянул. Никого. Телевизор — на месте, и на нем ни пылинки. В Москву само собой я его не потащу, поэтому приятно, что о подарке заботятся. Подойдя к двери комнаты, я вздохнул и открыл.

Моя койка застелена, как была. Верхняя, некогда Маратова, так с голой сеткой и осталось — Витя и Костя честно спят на своих койко-местах. Когда надо, а прямо сейчас сидят за столом с учебниками и тетрадками.

— Юра! — заорал Костя, вскочил с табуретки и бросился меня обнимать. — Вернулся, гроссмейстер хренов! Мы думали все, сожрала тебя Москва!

— Да куда я от родных документов денусь? — улыбнулся я, обнимая «арыйца» в ответ.

Витя был спокойнее — подошел, с улыбкой пожал руку:

— Ну как?

— Мастера заработал, — ответил я.

Поставив портфель и чемодан, я разулся и сел на свою койку:

— Че тут было-то, мужики? Нихрена не понял, расскажите.

— Рыжий удивил, он теперь поэт, — начал не с того Витя.

— Это потом, — отмахнулся я. — Давайте по порядку — с момента, когда я уехал.

То, что они мне рассказали, картины не поменяло — отличались только детали. Курортный роман — был, и мне так-то все равно, совсем он добровольный был, или, как сказал Костя, «подпоили ее». Все равно мне и на то, какая буча поднялась в институте, когда «курортный роман» приехал искать Таню. И тем более мне все равно на тот период, когда все считали меня козлом, который бросил наивную директорскую дочку — общественное мнение успело поменяться.

Вот совсем все равно уже, осталась только маленькая надежда на то, что у Тани все будет хорошо. Не со мной, очевидно, но и злиться я на нее почему-то не могу. Хрен с ним, было и было.

— А че за драка с рыжим? — спросил я Костю.

— А он ходил и громко всем рассказывал, какой ты моральный урод — от хороших-то, мол, «налево» не ходят, — ответил за него Витя. — На кураже ходил — его как раз тогда в Союз приняли, навроде как нос тебе и нам всем утер. Как будто стихи человека из говна в конфету превращают! — скептически фыркнул в усы.

— Да козел! — поморщился Костя.

Блондин в драку полез сам и по собственной инициативе, но все равно получается, что полез из-за меня.

— Надо думать, — решил я. — Щас корочку получу и попробую с деканом поговорить. И с Ассоциацией…

— Да незачем, — отмахнулся Костя. — Он заяву забрал уже. Вчера.

— Мы товарищей в беде не бросаем, — важно заявил Виктор. — Всем Профкомом на защиту Кости встали. Документы собрали, характеристики, выписки из журналов успеваемости — рыжему бы на суде самому больше прилетело, да еще из Союза бы поперли — им такие позорники не нужны, лучше кого понадежнее возьмут.

— Краями разошлись, короче, — ухмыльнулся Костя. — А даже если бы и нет — я все равно не жалею! От всей души, за всю боль ему по шее надавал! Понимал, что он в милицию стучать побежит, но все равно так на душе легко стало… — он мечтательно вздохнул и смущенно попросил. — Только это, Юр… Ты Люде не говори пока про заявление, ладно? Она уже даже чемодан собрала — сказала, что на Колыму со мной поедет.

— Понимаю, — улыбнулся я. — Сегодня не скажу, а завтра — скажу.

— До завтра я ей сам скажу, ей волноваться-то нельзя, — улыбнулся Костя и замолчал с видом «спроси».

Я и спросил:

— А почему нельзя?

— Она беременна, — с большим удовольствием ответил он.

— Поздравляю, — от всей души улыбнулся я. — На-ка, — открыл чемодан и достал оттуда коробку «России». — В Куйбышеве делают, щас самая мода. Подари.

— Не от меня же, — застеснялся Костя.

— Так и не ей — малышу или малышке, — заявил я.

Это странным образом помогло, и он взял конфеты.

— А у тебя как на личном? — спросил я Витю.

— Матфаку нос утер, — гордо заявил он. — С Вероникой-шахматисткой дружим.

— Нифига себе! — сделал я вид, что не знал. — Знай наших!

— Ага, — скромно шаркнул тапком Виктор.

— А