Позиция Сомина 2 - Павел Смолин

— Ну че, идем? — толкнул залипшего Шилова.

— Идем! — оживился он и пошел одеваться.

Я сложил бутерброды и термос в портфель и направился следом. Петр еще спал, его супруга куда-то ушла с самого утра. Ключи нам выдали, дорогу я на всякий случай запомнил сам, чтобы не дать Шилову потеряться, а значит можно идти.

На улице было холодно и шел густой снег. Темно, но на горизонте уже светлеет. Час пик закончился, поэтому, когда мы спустились в метро, там оказалось почти пусто. Ехать было недалеко — до Центрального шахматного клуба СССР на Гоголевском бульваре, 14.

— Знаешь ли ты историю обретения шахматистами своего дома? — указал Шилов на трехэтажный, желтенький, дореволюционной постройки особняк с колоннами и железными балкончиками.

— Партия не давала, а шахматисты выпрашивали? — предположил я.

Пожевав губами, Юра заметил:

— Так, но дьявол кроется в деталях. Запомни имена тех, кому самая шахматная страна обязана появлением у нее Центрального клуба — Василий Смыслов и Владимир Алаторцев.

— Запомню, — пообещал я.

Вдруг еще какой аутист от мира шахмат докопается?

Встретила нас конечно же вахтерша. Сухонькая, высокая, в очках, дужки которых были связаны красной веревочкой. Лицо такое, что мне со своим КМС захотелось с позором сбежать из этой цитадели отечественных шахмат.

— Молодые люди, вы к кому? — спросила она.

— К Михаилу Моисеевичу, — ответил Юра. — Он нас ждет.

— Фамилия? — не поверила на слово вахтерша, открыв журнал.

— Шилов. Сомин.

— Так Шилов или Сомин? — подняла она на нас бровь.

— Почти уверен, что Шилов, — застенчиво признался Юра.

Она поискала и нашла «Сомина».

— Тебя записал, значит, а не себя, — объяснил мне Шилов.

— Документы, — попросила вахтерша.

Я показал свою книжку спортсмена.

— КМС, значит, — задумчиво посмотрела она. — А зачем вам к Михаилу Моисеевичу?

Чтобы тебя подставить, блин!

— В Сибири расти сложно, турниров уровня мастера мало — вот, Михаил Моисеевич согласился меня испытать, — объяснил я.

— А, провинциалы, — потеряла интерес вахтерша. — Левое крыло, двести седьмой кабинет.

— Ишь ты, провинция ей не нравится, — бурчал по пути Юра. — Они тут, в столице, первый сорт, а мы там лаптем щи хлебаем.

— Да че на вахтеров обижаться, у них жизнь вокруг «не пущать» крутится, — отмахнулся я. — Наши такие же, от незнакомцев напрягаются. Ты отвык просто — тебе, мастеру, везде почет.

По коридорам и лестницам ходили люди, курили у окон, прямо там же, на подоконниках, играли в шахматы, а из-за дверей слышались стуки фигурами о доску и щелчки часов. Этот клуб — не про отдых, а про работу.

«М. М. Ботвинник. Гроссмейстер», — гласила табличка на двери. Я думал, он директор. Впрочем, здесь имя значит несоизмеримо больше, чем должность.

Постучали.

— Войдите.

Мы вошли. Большой, тяжелый стол был завален тетрадками, шахматной доской, а на стенах рядом висели тетрадные развороты с записанными убористым почерком партиями. Шкафы с книгами — сплошь шахматными. А какими еще?

На стене тикали круглые часы, в «Красном углу» (забавно как хорошо термин ложится) висели Брежнев и Ленин. За завешенным тюлем окошком — серое, роняющее снежинки, небо.

Сам Ботвинник был сухоньким, собранным, в толстенных очках. Немного подвинув стакан с чаем в подстаканнике, он поднял на нас внимательный взгляд.

— Здравствуйте, — поздоровался я первым.

— Здравствуйте, Михаил Моисеевич, — поздоровался Шилов.

— Сибиряки? — спросил Ботвинник.

— Сибиряки, — подтвердил Юра.

— Кто из вас испытуемый? — спросил он.

— Я.

— Он.

— Присаживайтесь, — указал на стул напротив Ботвинник. — А вы можете подождать где хотите, — добавил для Шилова.

Юра пожал плечами и устроился у стеночки, а пока я садился за стол, гроссмейстер немного разгреб бумаги и поставил доску удобно для нас обоих. Уважает соперника, пусть даже «испытуемого».

— Белые, черные? — предложил мне выбрать.

— Черные.

— Как здоровье Виктора Федоровича? — спросил Ботвинник Шилова, пока мы расставляли фигуры.

— Хорошо. Передает вам привет, — ответил Юра.

— Привет принят, — кивнул Ботвинник и велел. — Раз решили остаться здесь, записывайте ходы. Готовы? — посмотрел на меня, когда фигуры заняли свои места.

— Готов, Михаил Моисеевич.

Часов нет, значит «естественный» лимит на шесть часов — единственный. Шилов взял тетрадь и карандаш, подсел ближе, и игра началась.

Ботвинник двинул пешку на с4 — английское начало. Я знал, что он его любит, и знал, чем отвечать: пешка на е5, и пусть теперь он играет «дракона» наоборот. Он вывел коня, я — своего, он задействовал слона, и партия пошла по стандартным рельсам. Я разменял пешки в центре, увёл коня на край, потом обратно поближе к делу. Слоны встали по местам, оба рокировались.

Гроссмейстер играл как и ожидалось, без суеты и основательно, словно забивая каждым ходом в доску гвоздь. a3, b4 — расширение на ферзевом фланге. Я не спорил, спокойно перевёл слона с e7 на f8, под прикрытие собственной пешечной цепи, и подождал. Он толкнул пешку дальше — b5, отгоняя моего коня. Я переставил его в центр, на d4, прямо ему под нос.

Размен. Моя пешка осталась на d4 — не пешка, а заноза. Маленькая, упрямая, торчит в его лагере, и так просто её оттуда не вытащишь. Ботвинник это, конечно, видел. Он перевёл коня на е4, я — своего на d5. Всадники стояли и смотрели друг на дружку. Немного подумав, я решил включить программу. Пока как будто не особо нужна, но лучше сейчас, пока гроссмейстер не загнал меня в какую-нибудь хитрую ловушку. Мне очень нужно пройти это «испытание», потому что в случае неудачи придется кататься по турнирам и копить очки не один год. Программа включена, но я начал больше «думать» над ходами, создавая иллюзию.

Дальше пошёл размен на с6, я взял пешкой, открылась линия b. Сдвоились ладьями, я поманеврировал ферзём — чисто дать гроссмейстеру почувствовать, что мы с программой не собираемся сидеть и ждать. Ботвинник переставил ферзя на c4, я предложил размен лёгкой фигурой, мы поменялись ладьями по линии b. Я подождал, спокойно отступил пешкой на h6, оставив форточку для короля. Программа уверена, что теперь время работает на меня, и я с ней согласен.