Позиция Сомина 2 - Павел Смолин

— Спасибо, Михаил Моисеевич. Завтра же на Воробьевы съезжу.

— Езжайте, Юрий. Всего доброго.

— До свидания.

* * *

— Юра, а почему ты раньше так не играл? — спросил меня Шилов в метро.

— Раньше я так не мог, — пожал я плечами. — А теперь — могу. Думаю, лучше тебя об этом спрашивать — ты же меня натаскивал. И сам — помнишь? — на чемпионате Жуковского цитировал.

— Помню, — приободрился Юра.

При всей любви людей к эзотерике и странностям, они все равно стараются объяснять странные явления рационально. Шилов не станет искать во мне гостя из будущего с программой в голове. Да никто не станет. Сверху накладывается позиционирование СССР как самой шахматной, а еще выше — вера в способность страны рожать самородков. Вот в последние меня и запишут за неимением более разумных вариантов. Удобно: я буду прятаться за Шилова, а он — грешить на талант и думать о том, какой он хороший педагог.

Есть не хотелось, время было позднее, поэтому сразу по возвращении мы легли спать, а утром я после гимнастики доел «картошку по-французски» и решил не думать о том, чем будет завтракать взрослый мужик Шилов. Посмотрев в окошко, я увидел серенькое, но не обещающее снега небо и градусник за окном, показывающий минус три. Вполне!

Заглянув к Вере Алексеевне и Петру Андреевичу, я вручил даме сверток с коробкой конфет и упаковкой хорошего чая.

— От всей души поздравляю вас с 8 марта!

Хозяйка подарок приняла с удовольствием, и, когда она закрывала дверь, я успел услышать ее направленное на мужа: «Не то, что некоторые». Их де-факто брак заключен даже не на небесах, а в структурах посерьезнее — там, где оформляется советское право пользования жилыми помещениями!

В метро было людно — выходной, и в вагоне хватало других людей с лыжами. На Воробьевых горах вышло две трети поезда, и я начал подозревать недоброе. Поднявшись на свет божий, я услышал музыку, запах костров и толпу людей. Справа, в середине, на возвышении, стояло соломенное чучело в фольклорных шмотках, а вокруг водили хороводы.

Да сегодня же масленица! И восьмое марта сверху! Угораздило же, блин! Ладно, термос с чаем у меня с собой, пара бутербродов тоже есть, в конкурсах я участвовать не собирался, поэтому в очередях торчать не придется. Игнорируя льнущий к цивилизации народ и праздничные площадки, я отошел подальше, надел лыжи и попробовал. Отлично — лыжи едут, моторные навыки при мне!

Как следует разогнавшись, я коньковым бегом проехался вдоль склона, а потом начал забираться на него. Спина начала мокнуть, частое дыхание облачками пара повисало в воздух, мышцы по всему телу ожили и просили еще. Хорошо!

По пути меня чуть не снес мальчик на куске клеенки, но я не обиделся — не снес же — и спокойно добрался до вершины. Отойдя в сторонку, чтобы не мешать людям, я повернулся и посмотрел на реку, за которой, почти средь чиста поля, возвышались новенький стадион и пара зданий попроще в отдалении. Дальше, слега подернутая туманом, проступала Москва со своими высотками. Красиво, блин.

Съехав с горы, я заложил красивый разворот у подножия, немного въехав обратно. Инерция и трение — с ними не поспоришь, пришлось снова забираться в гору. Повторил, потом еще раз. И еще раз. Скатившись, забрался наверх и решил передохнуть — отошел на полста метров правее, где со скамеечки только что поднялся интеллигентного вида пенсионер. Заняв местечко, я снял лыжи и достал из рюкзака (геолог подогнал вчера вечером, своего у меня нету) термос.

— Хотите чаю? — спросил пару средних лет по соседству.

Они отказались, потому что предложено было из вежливости, я нацедил себе крышечку сладкой благодати и принялся ее потягивать, щурясь на прячущееся за тучками солнышко. Хорошо. Даже о Тане думать не…

Да твою мать.

Плюхнув в крышечку снега, я поболтал и залпом допил. Убрав термос, нацепил лыжи и решил покататься там, где не так людно. Неспешным коньковым бегом я миновал толпу малышей — вот кому этот день ничто не испортит! — объехал очередь у чебуречной, проехал мимо бабушки с пирожками и встал в короткую очередь на спуск рядом с фанерным домиком, где дородная тетка лет сорока разливала желающим чай и отвешивала блины.

— Две копейки, стакан сдать, — выдала она чаю тощему интеллигенту лет двадцати.

— Две копейки, — выдала пенсионерке.

— Три копейки, — выдала студенту.

— Семь копеек, — выдала мужику в норковой шапке.

А позиция-то за разные деньги одинаковая. Нехорошо, но мне-то что? Мне ехать пора. Скатившись, я повернул в другую сторону, немного заехал на гору и принялся карабкаться вверх.

— Ух… Ух, мля… — пыхтел рядом крепкий мужик со здоровенным пузом.

Давай, растрясай.

Поднявшись, я вернулся в очередь на спуск.

— Тридцать четыре копейки, — озвучила тетка стоимость стакана двух стаканов чая и стопки блинов на вощеной бумаге.

— Обдираловка, — заявила дама лет тридцати с рукой смешного, похожего на меховой шар, пацана лет трех в руке.

— Не нравится — не бери, — не смутилась тетка.

Даме нравилось, и она расплатилась.

Я съехал, поднялся. Блинно-чайная тетка — махинаторша, но я подустал, замерз, а блинами пахло настолько вкусно, что я решил встать в очередь за ними. Да, ужасно дорого даже без учета теткиных махинаций, но в худшем случае просто «не возьму» еще до передачи денег.

— А по чем блины, товарищ? — спросил я стоящую передо мней девушку лет двадцати, одетую в белую песцовую шапку, шерстяные варежки и короткую дубленку, с которой совсем не сочетались ее «дутые» синие штаны.

— Не знаю, если честно, — призналась она. — Копеек десять за тройку.

Через пару клиентов девушка подошла к прилавку:

— Три порции по три блина, — попросила девушка.

Скользнув по ней взглядом, тетка застучала счетами:

— Три да по три… А чей-то три? Вместе положу, нечего макулатуру переводить… Тридцать шесть, — шлепнула на прилавок стопку блинов.

Девушка протянула рубль, тетка почти не глядя нагребла мелочи и отдала ей:

— Дальше!

Девушка с блинами отошла в сторону и начала пересчитывать сдачу, а я подошел к прилавку:

— Че по чем, красавица?

«Красавиц» о тетку за годы работы в общепите разбилось столько, что она начисто это проигнорировала.

— Десять за три,