Позиция Сомина 2 - Павел Смолин

даже не подумав о том, чтобы хотя бы тарелку свою в раковину закинуть — вон, руку протяни, я мысленно вклеил ему в руку смартфон. А че, идеально — весь мир умещается в одном предмете.

Шилов убрел в гостиную и судя по скрипу дивана уселся за доску, а мне пока нельзя — сгрузив посуду в раковину, я пошел одеваться. Сегодня — последний день в Москве, и я уже даже не надеюсь узнать что-то о Тане. Железный занавес такой толщины, что куда там капиталистам. Но позвонить — надо, не могу не позвонить.

Время летит со страшной силой — играю с Шиловым, играю с Ботвинником, а дни мелькают один за другим. Апрель на носу, Родина потихоньку начинает готовиться к Первомаю. Идешь по улице и видишь новые флажки на домах и знаешь, что по всем детсадам, школам, другим учебным заведениям, ДК, на заводах, офисах и дома сейчас рисуются транспаранты и плакаты.

Лучше бы междугороднюю связь подтянули, блин — я уже почти пять рублей проговорил. Сберкнижка пока цела, но наличность я потратил почти всю. За Куйбышев платит мой пед — переводом прислали командировочные. Сказали, что стипендию очередную сразу на книжку мне положат — механизм, как оказалось, существует. Почему бы сразу так не сделать, а не мучиться с кассой?

Отделение междугородней связи — что второй дом. Прикормленная конфетами («С 8 марта! Как говорится — лучше поздно, чем никогда!») телефонистка меня узнала, подозвала в обход очереди, я отдал номер и подождал всего десять минут. Коррупция творит чудеса.

— Здрасьте, теть Клав.

— Ой… — она испуганно ойкнула и затихла.

Сердце сжалось — что-то знает.

— Теть Клав, мне нужно знать. Хотя бы затем, чтобы получалось думать о другом. Понимаете?

Вздохнув, вахтерша ответила:

— Понимаю. Сейчас, дай мне секундочку.

Я дал, она набрала воздуха в грудь:

— Ты, главное, не пей, Юрочка.

Подавив желание швырнуть трубку посильнее, я пообещал:

— Не буду, теть Клав.

Давай уже!

— Ты бы сел, — предложила она.

— Теть Клав, я сейчас что-нибудь плохое сделаю и сяду. В тюрьму!

Вахтерша потянула паузу еще. Уверен, из лучших побуждений, но может уже расскажешь⁈

— Долго рассказывать придется, — предупредила она. — Денег хватит?

— Теть Клав, — вздохнул я.

— Все, поняла! — фыркнула она. — Ты у нас лоб здоровенный, не пьющий, поэтому щадить не буду. У Таньки-то твоей оказывается любовник был.

— Что-о-о?!!

— Я сама не поверила! — поспешила заверить тетя Клава. — Не здешний.

Заставив руку ослабить хватку на заскрипевшей трубке, я тихо спросил:

— А какой?

— Так на юге, она на новый год туда с мамашей своей ездила, помнишь?

Я помнил. На три дня. Слишком мало для подозрений. Слишком много для предательства. Но зачем? Все же хорошо было. Может вахтерша все-таки врет? Точнее — не врет, а излагает мне запущенную сукой-тещей легенду. А моя принцесса… А она молчит и не противодействует, значит в целом не против сидеть в метафорической башне. Просто нашла себе кого-то лучше и не набралась смелости открыто меня послать. А теща с большим восторгом протянула дочурке руку помощи — там-то поди не колхозник…

— Юр, ты здесь? Слышишь? Юр? — забеспокоилась вахтерша.

— Помню, теть Клав, — зажмурившись, ответил я.

— Ну вот, она там с ним познакомилась, погуляла и домой уехала. Приехала беременная уже.

А может это от меня?

— Аборт сделала.

А МОЖЕТ ЭТО БЫЛ МОЙ РЕБЕНОК⁈

— Юр? Юрочка? Ты слышишь? — будто через пелену донесся до меня голос из трубки.

Что же ты, принцесса…

— Слышу, теть Клав, — прошептал я.

— Ну и вот, мы про это все не знали. Таня на больничном сидела, сам знаешь, в институт носа не казала. Слухи пошли, что ты ее бросил, а она горем убита, — вахтерша фыркнула. — Ишь, нашли злодея!

А я ни ухом, ни рылом. Не виню — слухи это всего лишь слухи, не хотели меня друзья и тетя Клава расстраивать, от шахмат отвлекать.

— Дальше, теть Клав, — попросил я.

— Дальше… Сейчас… — она собралась с мыслями. — А с неделю назад в институт мужчина с цветами пришел. Видный такой, в шапке меховой. Лет тридцати. Мне Галька — ну, на вахте в институте которая — рассказала: она ему адреса не оставила, он через справочную узнал. Письмо отправил — нет ответа. Позвонил — номер сменили, а нового не говорят. Он сперва домой к ним съездил, его консьержка не пустила, вот в институт и приперся, герой-любовник.

Презрению в голосе вахтерши к «герою» позавидовал бы любой активист, которому показали Нью-Йоркские небоскребы.

— Я — говорит — Таню люблю, жить без нее не могу, вот и приехал. Ой скандал бы-ы-ыл! — протянула вахтерша.

— А че аборт-то? Может это от меня? — спросил я.

— Ну, если ты с ней на юга ездил, значит от тебя, — отрезала тетя Клава. — Срок не сходится.

Ох, не знаю — в эти времена, полагаю, сроки не так хорошо определяют, как мои. Но лучше поверить — и без этого настолько погано, что хоть плачь. Как же так?..

А че ты «как так», Юра? Все, совсем в новую жизнь врос? Не знал разве, что так бывает? Или в крутизну свою поверил? Еще бы — вон какой удалец, самородок-шахматист деревенский! Великолепно объединяет в себе бунт против буржуазной матери и перспективы прожить хорошую, обеспеченную жизнь! Как такого не любить? Как такому верность не хранить?

Курорты эти.

— И че теперь, теть Клав? — уныло спросил я.

Накрывала апатия.

— А чего теперь? Радуйся, что чужой приплод ростить не пришлось! — посуровела она. — Могла бы и смолчать Танька твоя, но повезло тебе — она честная. Сама предала, сама себя от тебя отрезала! Все, ломоть чужой, был и не было. Тебе в шахматы играть надо! Тебя сам Ботвинник под крыло взял! Лешка с молоком приезжает — знаешь, как тобой гордится? Да откуда тебе, молодому?

Это все было понятно, справедливо, логично, но совершенно бесполезно, поэтому я повесил трубку, машинально расплатился и побрел по улице, сунув руки в карманы и поглубже спрятавшись в воротник и шапку. Мир выцвел, растерял звуки, запахи, и сжался до одной, выжигающей все в душе, раскаленной точки в груди.

Что же ты, принцесса?..

* * *

В себя